Матадор (СИ) - Птица Алексей - Страница 17

— Иди, — сказала одна из старух, — стой у большого костра и не двигайся, пока не позовут.

Двор перед домом вождя был утрамбован и посыпан лепестками цветов. В центре горел костёр, дым от которого тянулся вверх, к ещё бледному небу. Вокруг собралось всё селение: женщины с детьми, воины с раскрашенными лицами, старики. Иш-Мас стоял у костра в длинном плаще из перьев и держал в руках пучок горящих трав.

Кан-Хой-Читам подошёл ко мне, взял за плечо и подвёл к жрецу.

— Ты, Барра-Юм, креол, но ты принял наше очищение и принёс дары. Ты обещал защищать нашу дочь? — спросил он громко, чтобы слышали все.

— Обещал, — ответил я.

— Ты обещал кормить её и не поднимать на неё руку?

— Обещал.

— Ты обещал, что твои дети станут говорить на нашем языке?

Я на секунду замер. Этого я не обещал, но, поймав взгляд Ишчель, стоявшей в толпе в белом платье с красной каймой, кивнул.

— Обещаю.

Старейшины одобрительно загудели. Иш-Мас поднял руки и начал петь, монотонно, заунывно, призывая богов земли и неба, дождя и кукурузы. Ему вторили женщины, и их голоса сливались в странный, гипнотический хор.

Потом из толпы вывели Ишчель. Она шла босиком, и при каждом её шаге кто-то из женщин бросал ей под ноги маисовые зёрна, чтобы жизнь оказалась сытной. Волосы её были распущены, в них вплетены белые цветы. Лицо раскрашено красной и жёлтой глиной — знак невинности.

Она встала напротив меня, и мы взялись за руки. Жрец обвязал наши запястья одной верёвкой, толстой, из волокон агавы, и начал водить нас вокруг костра. Сначала медленно, потом быстрее, под удары барабана. Три круга. Пять. Семь.

На седьмом круге он остановился и перерезал верёвку ножом из обсидиана. Половину бросил в огонь, половину отдал Ишчель.

— Теперь вы связаны не только здесь, — сказал он, указывая на землю, — но и здесь, — он коснулся моего и её лба. — Боги видели. Люди видели. Она твоя жена. Ты её муж.

Ишчель подняла на меня глаза, и в них стояли слёзы, но не горя, а счастья. Я наклонился и поцеловал её, впервые по-настоящему, при всех, и никто не засмеялся, не отвернулся. Только барабаны забили сильнее, и женщины запели громче.

Потом был пир. Жареные игуаны и местный парнокопытный, лепёшки с бобами, какао с перцем и мёдом, какой-то хмельной напиток из перебродившей кукурузы, от которого у меня зашумело в голове (лучше бы текилу пил). Мои люди: Пабло, Педро, Кан Эк сидели рядом, тоже пьяные и смеющиеся. Даже Иш-Мас улыбался, пусть и криво, в ответ на протянутую ему флягу с ромом.

Когда стемнело, Ишчель взяла меня за руку и повела в мой дом. Мы шли медленно, и я чувствовал, как дрожит её ладонь в моей.

— Ты не пожалеешь? — спросил я.

— Я ждала тебя полтора года, Барра-Юм, — ответила она. — Я не пожалею.

В доме горела свеча. На циновке лежали свежие листья и цветы. Она сама развязала пояс на платье, и её одеяние упало к ногам. Я посмотрел на неё, уже не на подростка, а на девушку, и понял, что поступаю правильно.

За стенами пели барабаны, где-то в джунглях кричала ночная птица. А я обнимал Ишчель, и мне казалось, что весь этот долгий кровавый путь, от Мехико до сельвы, я проделал не зря.

Упругая девичья грудь ткнулась в меня, возбуждая своей приятной наготой. Я обнял Ишчель и стал целовать её губы, лаская волосы, плечи, спину, и опускал руки всё ниже, к двум округлостям, что так приятно ложатся в мужские ладони. Едва оторвавшись от её губ, я переключился на её тело, давая ей возможность загореться страстью, чего легко добился и, дав ей скатиться в любовное безумие, отдался ей сам.

А потом была тишина. Только тяжёлое дыхание, стук сердец и запах, её запах, смешанный с дымом очага и сухими травами, разбросанными по циновке. Ишчель лежала у меня на груди, её пальцы чертили какие-то узоры на моей коже, и я чувствовал, как её тело ещё вздрагивает от пережитого.

— Барра-Юм, — прошептала она, не поднимая головы.

— Ммм?

— Я боялась, что станет больно. Но это было… похоже на огонь, который не жжёт, а согревает изнутри.

Я усмехнулся и поцеловал её в макушку.

— Это потому, что мы любим друг друга, — сказал я. — Без любви огонь жжёт, а с любовью только греет. И зови меня Эрнесто, а не Барра-Юм.

Она приподнялась, опираясь на локти, и заглянула мне в глаза. В сумраке дома её глаза блестели, как у кошки, каким-то внутренним огнём.

— А ты веришь, что любовь может длиться вечно?

— Не знаю, — честно ответил я, — но я готов попробовать.

Она снова опустила голову мне на грудь и закрыла глаза. Я лежал, смотрел в потолок из пальмовых листьев и слушал, как за стеной шумят джунгли. Где-то там, далеко, остались Мехико, погони, кровь и страх. Здесь и сейчас была только она.

— Завтра я покажу тебе свои секретные тропы, — пробормотала Ишчель сквозь сон. — Там, где растут самые сладкие плоды…

Я не ответил, она уже заснула, и я провёл рукой по её лицу, убирая с него жёсткие волосы, потом опустил голову на мягкий валик из шерсти неведомого животного и тут же провалился в глубокий сон.

Проснулся я от того, что кто-то легонько тронул меня за плечо. В доме было ещё темно, только в щели между пальмовыми листьями пробивался серый предрассветный свет. Ишчель сидела рядом на корточках, уже одетая, в той самой белой рубахе с красной каймой, но без пояса, босая. Волосы её были небрежно собраны в узел и несколько прядей падали на лицо.

— Ты спишь, Барра-Юм? — спросила она шёпотом.

— Теперь нет, — прошептал я в ответ и потянулся к ней.

Она увернулась, но мягко, без страха.

— Нам нужно встретить солнце. Так делают все жёны в нашем племени в первое утро после свадьбы. Иначе злые духи могут войти в дом.

Я вздохнул, сел на циновку, потёр лицо. Голова была тяжёлой после вчерашнего кукурузного напитка, но внутри царил странный покой, как после долгой бури.

— Хорошо, — сказал я. — Веди.

Она взяла меня за руку, и мы вышли из дома. Роса ещё не высохла, и босые ноги оставляли тёмные следы на утрамбованной земле. Селение спало, только кое-где дымились вчерашние костры да собаки повизгивали во сне.

Ишчель привела меня к краю селения, остановившись возле огромного плоского камня, поросшего мхом. Камень смотрел на восток, туда, где небо уже начинало розоветь.

— Садись, — сказала она, и мы сели рядом, плечом к плечу. Я обнял её за талию, и она прижалась ко мне, положив голову на плечо.

Мы молчали, глядя, как из тьмы рождается новый день. Первыми запели птицы: сначала одна, потом другая, потом сотни. Потом где-то далеко в джунглях заорал обезьяний ревун, и его поддержала вся стая. Ветер потянул с востока свежий, влажный поток, несущий запах цветов и гниющих листьев.

— Солнце идёт, — прошептала Ишчель.

Край огненного диска показался из-за зелёной стены, и мир мгновенно залился золотом. Я почувствовал тепло на лице, закрыл глаза и на секунду представил, что всё это не сон, не временное убежище, а настоящая жизнь. Та, в которой я не бегу, не стреляю, не оглядываюсь через плечо.

Ишчель повернулась ко мне, взяла моё лицо в ладони и поцеловала, долго, не торопясь, будто пробуя на вкус.

— Теперь мы настоящие муж и жена, — сказала она. — Боги видели.

— Боги видели, — повторил я и поцеловал её в ответ.

Вернувшись в дом, я полез в свой походный мешок, тот самый, с которым не расставался с самого Мехико. На самом дне, завёрнутое в кусок замши, лежало то, что я берёг для этого дня.

Ишчель сидела на циновке, поджав ноги, и наблюдала за мной с любопытством.

— Что ты ищешь?

— Нечто, что принадлежало моей матери, — ответил я, не оборачиваясь. — А до неё — её матери. И её матери до неё. Говорят, это кольцо носили ещё женщины в моём роду, когда испанцы только пришли на эту землю.

Я нашёл свёрток, развернул его и достал кольцо. Оно было тяжёлым, из старого золота, с тёмным налётом, его не чистили много лет. На гладкой внешней стороне не имелось никаких надписей, только с внутренней, почти стёртая временем, пробивалась гравировка, имя, которого я уже не мог разобрать, и год: 1583.