Лекарь Фамильяров. Том 11 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 2

— Мадам.

— Шоб тебя… — Любовь Степановна ухватилась за стойку. — Та сколько ж вас тут таких⁈

— Двое говорящих, — ответил я. — Теперь, видимо, трое. Паскаль, доклад.

— Есть доклад, — Паскаль перетёк на край полки, поближе. — Соседи закончились, шеф. Обе машины ушли час назад, гружёные под крышку, свет погашен по всему зданию. Внутри пусто, я до последнего смотрел. Уехали, как на пожар.

— Принято. Молодец. Ужин заслужил.

— Двойной, — уточнил Паскаль и на всякий случай замер в выжидательной окраске.

— Двойной, — согласился я, и хамелеон удовлетворённо слился с полкой.

Любовь Степановна следила за этим диалогом, держась за стойку, и по её лицу было видно, что пересборка мира пошла по второму кругу.

Ксюша принесла чай, чашку Любовь Степановна взяла машинально. Феликс со стойки перебрался поближе, на спинку соседнего стула, надзор за процедурой посвящения он считал своей прямой обязанностью.

Я пододвинул ей стул, дождался, пока она сядет, и коротко, без лишних подробностей, объяснил главное. Говорящие звери существуют. По бумагам их не существует, и это вопрос их жизни.

Любая огласка, любой слух, любое «а вот у нас в клинике» в очереди за хлебом кончается для них лабораторией или хуже. Поэтому все молчали, и здесь не было недоверия лично к ней, был железный протокол, одинаковый для всех.

Любовь Степановна слушала, поджав губы, и губы сжимались всё твёрже. К концу моей речи передо мной сидел уже совершенно другой человек. Испуг сошёл. Осталась немолодая женщина с прямой спиной.

— Поняла я тебя, Михаил Алексеевич, — сказала она. — Всё поняла. От меня про это дитё, — кивок на свинку, — и про этих, — кивок на Феликса с Паскалем, — никто не услышит. Та шо я, не понимаю, шо ли. Семья, она семья и есть.

Слово было сказано таким тоном, что сомневаться в нём не приходилось. Этот сарафан не разносил чужих тайн, он их хоронил.

— Ну всё, — Любовь Степановна поднялась и решительно засучила рукава. — Наговорились. Дитё голодное сидит, а мы тут заседаем, как в собесе. Каша у нас с обеда осталась, я гляну.

И ушла в подсобку, на ходу прикидывая вслух, разводить ли кашу молоком.

Дверь за ней прикрылась, и в приёмной осталось общее ощущение, что самый рискованный экзамен этого вечера только что сдали на отлично. Причём сдавали его мы.

Феликс на стойке проводил её задумчивым поворотом головы.

— Достойная женщина, — вынес он вердикт. — Идеологически близкая. Я всегда это утверждал.

— Ты утверждал, что она смотрит на тебя, как на курицу для бульона.

— Я пересмотрел позицию, — ответил Феликс.

В смотровой свинка на столе перестала быть загадкой вечера и стала пациентом.

Смолина встала напротив, по другую сторону стола, и мы пошли по ней в четыре руки, в том молчаливом рабочем ритме, который у нас сложился. Я веду осмотр, она фиксирует и подаёт.

Картина складывалась быстрая и невесёлая.

Истощение сильное, рёбра читались под кожей без всякой пальпации, холка запала. Кожная складка на загривке расправлялась с ленцой. Обезвоживание, и не первого дня.

— Тургор снижен, слизистые суховаты, — Смолина писала, козырьком заслонив блокнот от света. — Капаем?

— Капаем. Физраствор с витаминной добавкой, объём по весу, вес… — я прикинул на руках, — килограммов девять. Должно быть тринадцать.

Температура держалась в норме, сердце после ужаса вернулось к разумным ста двадцати, лёгкие слушались чисто. Возраст по зубам выходил года полтора, самый расцвет. То есть до побега это было ухоженное, кормленое животное, и превратить такое в девять килограммов страха можно только очень целенаправленной работой.

Хуже всего были ноги. Подушечки копытец оказались стёрты до крови, все четыре, с забившейся в трещины серой пылью, и по характеру этих потёртостей читался маршрут. Асфальт. Много асфальта, местами гравий, и ни одного дня отдыха. Она бежала долго, несколько дней самое меньшее.

— Побоев нет, — Смолина аккуратно, почти невесомо прошла пальцами по бокам, по хребту. — Ни гематом, ни старых рубцов. Её никто не бил.

— Её никто не бил, — согласился я. — Просто довели до того, что она предпочла асфальт.

Свинка лежала смирно и позволяла с собой делать всё. На чужие руки она реагировала единственным способом, который у неё остался, при каждом резком звуке сжималась в тугой комок и зажмурившись пережидала. Ксюша за дверью уронила лоток, и пациентка сложилась вдвое так, что у меня заныло где-то за грудиной.

Вопросов я ей не задавал. Решил оставить до утра.

Саня, просочившийся в смотровую под предлогом «подержать, если что», уже набрал воздуха для первого «слышь, а ты откуда», я остановил его поднятой ладонью.

— Сначала сон, еда, безопасность. Вопросы утром.

— Так интересно же…

— Утром, Саня. Она неделю бежала от кого-то, кому также было интересно.

Саня посмотрел на сжавшийся розовый комок, осёкся и молча встал к столу подавать бинты.

Дальше пошла рутина, она, как обычно, лечила всех присутствующих разом. Мягкий катетер в ушную вену, со второй попытки, вены у неё от обезвоживания были нитками. Тёплый физраствор, капля за каплей. Подушечки промыли, обработали, и Смолина забинтовала все четыре копытца аккуратными белыми носочками, с той хирургической красотой, по которой её вышколенную школу было видно издалека.

Под конец процедур в смотровую вплыла Любовь Степановна с мисочкой.

— Каша, — объявила она. — Жиденькая, тёплая, на воде, с ложкой мёда. Я в дитячьих желудках понимаю, у меня внуки.

Мёд я мысленно одобрил, глюкоза сейчас была в тему. Желудок мой на запах тёплой каши отозвался солидарным урчанием, напомнив, что хозяин с самого салюта жил на одном эклере, выданном вне очереди.

В прошлой жизни за такой режим питания я читал лекции подчинённым. В этой сам ходил в злостных нарушителях, и лектора на меня, увы, не находилось. Мисочку поставили на стол, и свинка, уловив запах, впервые за вечер подняла голову.

Ела она страшно. Жадно, давясь и оглядываясь между глотками, как едят те, у кого отбирали еду. На середине миски глаза её поплыли, движения стали смазанными, она уснула, как засыпают на пределе, мордочкой почти в кашу. Организм получил еду, тепло и отключил всё остальное без согласования.

Мы перенесли её в стационар, в тёплый бокс с мягкой подстилкой, и пристроили лапы с белыми носочками на плед. Капельницу я закрепил рядом на штативе, до утра как раз докапает.

Пуховик поднялся со своего места без единого слова с моей стороны. Барс подошёл к боксу, примерился и лёг вплотную к стеклянной дверце, всем корпусом, положив морду на лапы. Пост был взят под охрану по личной инициативе часового.

«…спит… маленькая… боялась сильно, я слышу даже сквозь сон… пусть спит, я тут…»

— Ты тут, — подтвердил я и погасил в стационаре верхний свет, оставив дежурный.

Команда собралась у стойки, по лицам было видно, что спать никто пока не способен, день требовал итоговой планёрки.

— Итак, что мы имеем, — я взял кружку и облокотился на стойку. — Говорящий зверь. Пришлый, чужой, добежал до нас в состоянии, которое вы видели. Легенда с диктофоном сработала, Саня, отдельное спасибо, это было быстро и точно.

— Я гений, — скромно подтвердил Саня.

— Ты гений. Но диктофон спас нам вечер, а слухи по району всё равно пойдут. Зачем ты вообще его с собой таскаешь?

— Пха! Это же незаменимая вещь в наших делах, — резонно ответил Саня. — То Флаберсов подслушать, то клиента борзого записать. Был тут недавно один у Ксю…

— Так, ладно. С этим позже, — перебил я его. — Вернемся к вечеру. Кто-то перескажет жене, жена соседке, и через неделю половина квартала будет знать, что у Покровского на празднике свинья разговаривала. Как анекдот. Пусть как анекдот и ходит, опровергать ничего не будем, смеяться будем вместе со всеми.

Денисов кивнул и что-то пометил у себя. Ксюша сидела, обхватив кружку двумя руками, и смотрела на меня.

— Михаил Алексеевич, а она… откуда она вообще?