Негоциант (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 13

— И много наточили?

— За тридцать лет — ни одного.

— Ясно. Не уважает Флот изобретателей.

Эти двое лишь слегка фыркнули. Шутку оценили, но флотские традиции были им дороже.

Три нарты грузили молча, при одном фонаре, у дальнего склада. Пара гиней[2] с блоками, длинный рабочий трос в бухтах, страховочный линь, короткая цепь, малый верп с «Невы», топоры, ножи, шкуры, сухая перемена одежды, кожаный штормовой костюм, бурдюк с бульоном в мехах, штоф водки, оружие. И мой вклад — три обрезка лёгкого дерева.

Вышли за полночь. Всего нас набралось четырнадцать человек. Я, Ерофеич, Сукин привёл его сам, и это сказало мне о лейтенанте больше всяких обещаний. Шестеро промышленных покрепче. Тыгак. Ефимка при собаках. И четверо тех, кого я в своё время вынул из трюма капитана Хейга. С ними интересно получилось.

Семён Уралов сам подошёл ко мне и сказал:

— Говорят, вы на англичан идёте. Я с вами. И не только я, ещё трое со мной.

За его спиной стояли ещё трое. Пахом Климов, бережно, по привычке, придерживая правое плечо. Яков Неверов, натянувший шарф повыше, к белому шраму от виска к губе. И Игнат Лобанов, который потом за всю ночь не сказал ни слова, только проверил нож у пояса — двумя пальцами, за остриё.

Спорить я не стал, люди были нужны, да мало было тех, на кого можно положиться в таком деле. Люди требовались не только смелые и решительные, но и не болтливые. У этих же к англичанам свои счёты.

В суть замысла были посвящены только я, Сукин и Ерофеич. Кажется, Уралов тоже догадался, ознакомившись с грузом. Остальным было велено доставить снаряжение, помочь с якорным канатом и слушаться боцмана, как отца родного не слушались.

За две недели морозов вода в проливе между островами взялась крепко, здесь океанским волнам не разгуляться, лёд ломать нечему. Тыгак шёл впереди нашего небольшого отряда с копьём, бил тупым концом в лёд перед собой и слушал звук.

— Тут крепко.

Через полверсты остановился и повёл рукой влево, где под снегом темнело.

— Там вода. Не ходить.

Так шли часа четыре. Собаки тянули ходко, полозья пели, и всё было почти весело — до того места, где остров кончался и начинался океан.

Вот тут лёд стал дурной: замёрзшие брызги, наросты, вздыбленные плиты, каменные гряды в снегу. Нарты пошли боком, люди спрыгнули и повели их руками, придерживая с обеих сторон. Одну из них чуть не потеряли на скате, еле-еле втроём удержали. Уралов при этом приложился спиной о камень, но ухитрился смолчать.

За последним каменным выступом собак отпрягли и увели в тихое место. Ефимка остался присматривать за ними, чтобы не шумели. Дальше нарты пришлось толкать вручную.

Небо к тому времени сменило цвет с чёрного на грязно-серый. Декабрьский день здесь короток и скуп: с девятого часа до третьего, а после снова ночь. Вот за это время нужно было со всем управиться, второй попытки не будет: в темноте не сработать, а назавтра буря либо стихнет, либо до того прикончит британца сама. И в обоих случаях я останусь ни при чём. Но устраивал меня только один из этих вариантов.

Мачты «Клео» вылезли из-за скалы внезапно. Даже на взгляд такой сухопутной крысы, как я, стоянка в бухте была не ахти! Тесно тут, от шлюпа до берега шагов тридцать, не больше. Кругом — камень: гряда с одной стороны, обрыв с другой, а чуть в стороне от кормы из воды торчал чёрный зуб, обмываемый пеной. Океанская зыбь заходила в горловину и била в борт, корабль рвался на канатах, и при каждом порыве оба каната показывались из воды, натягиваясь как струна. Потом корабль отходил немного и якорные канаты снова скрывались под водой.

На палубе работали. Люди в мокрых робах закрепляли что-то у борта, кто-то возился на баке.

— Кормовой держит, — сказал Сукин, не отрываясь от трубы. — Верп они заложили с умом, канат идёт вон туда, к нашему берегу, наискось. А носовой ползёт. Вон, глядите: подошли, выбрали, снова стравили. Второй раз уже.

— Долго простоят? Может, их и без нас с якоря сорвёт?

— Никто не скажет, Ваше сиятельство. Может, до вечера, а может, и до весны. Ежели ветер не зайдёт — переждут и уйдут. — Он сложил трубу. — А ежели зайдёт, то без нас управится.

Нет, полагаться только на удачу я не мог.

— Тогда работаем! — решил я.

Пловца выбирали недолго.

— Я пойду, — сказал Уралов.

— Плавать умеешь? — спросил Сукин.

— Умею.

— Как канат под натягом ходит — знаешь?

— Нет.

— Куда рог вести — под канат или поверх?

Уралов помолчал, обдумывая вопрос.

— Покажете — сделаю.

— Тут я тебе объяснить не смогу. Там волна, темень и корабль над головой, — Сукин говорил, буднично, как о снасти. — Ошибёшься — верп ляжет неверно, и придётся идти второму. То есть мне. Только я к тому времени час на морозе прожду и шансы на успех будут значительно хуже, чем сейчас.

Он повернулся ко мне:

— Иду я, Ваше сиятельство.

Уралов набычился, но спорить не стал: аргумент был не про храбрость, а про дело, против чего эти четверо не шли никогда.

Я посмотрел на лейтенанта. Его обоснование казалось безупречным, но просматривалось в нём второе дно. Мне было очевидно, что этому человеку требовалось доказать — себе, мне, всему берегу, — что он не тот, кого позавчера при народе судили за брагу. Опасная это привычка, когда начальник сам в студёную воду лезет, но я сам же её и завёл.

— Ладно, идите! — согласился я, отворачиваясь.

Верп обвязали короткой цепью за две ладони от рогов, потом застропили её к рабочему тросу. Обрезки хилли-вилли увязали сверху крест-накрест. В полынье за грядой Ерофеич устроил пробу: спустил снасть на воду, поглядел, как села, и велел добавить третий кусок.

— Хорош! — решил он. — Ещё чуть добавить, и всплывёт весь, а нам надо, чтоб рога вниз висели.

Для начала испытали задумку на суше. Натянули между двух камней запасную верёвку, изображающую британский канат. Сукин, не раздеваясь, лёг животом на снасть, толкнул её и стал заводить рог снизу вверх.

Первый раз соскочило. Второй — стало. Третий раз стало так, что снимали вдвоём, упираясь ногами.

— Ладно получилось! — одобрил Ерофеич.

— Только там, вашбродь, — он повернулся к Сукину, — оно всё будет ходить. И канат, и вы.

Тыгак ушёл с трубой и вернулся через четверть часа.

— Люди там нет. Снег сильно. Все ушёл вниз.

Британская вахта, судя по всему, тоже была не из закалённой стали: заряд шёл стеной, и стоять в нём на юте, глядя на пустую воду, охотников не нашлось.

Сукина кормили жирным. Он давился варёной олениной и салом, ругался, что не полезет в воду с полным брюхом, а Ерофеич отвечал, что как раз иначе лезть нельзя. Вот и давился лейтенант под этот аккомпанемент ещё четверть часа. Потом его догола раздели и вчетвером, не церемонясь, натёрли жиром всего, от шеи до пяток. Натянули шерстяную рубаху и штаны, поверх — кожаный штормовой костюм с промазанными швами, у горла и запястий притянутый ремешками.

Руки оставили свободными, страховочный линь Ерофеич обвязал Сукину вокруг груди, под мышками, и трижды проверил узел.

— Линь — сам по себе, к якорю не вязать, — бубнил он. — Ежели снасть уйдёт, чтоб вас за нею не утянуло.

Сукин стоял, растопырив руки, серый, с прилипшими ко лбу волосами, и был похож на кого угодно, только не на офицера Флота Его Императорского Величества.

— Возвращайтесь непременно, лейтенант, — сказал я. — Вы мне ещё пятьдесят рублей за хряка должны.

— Вот спасибо, что напомнили, — язвительно буркнул он. — А я уж и позабыть успел.

Тыгак смотрел на воду, задрав голову к небу. Заряд накрыл бухту так, что мачты «Клео» пропали целиком.

— Сейчас. Плыть можно.

Сукин вошёл в воду по пояс — и его согнуло пополам. Я был уверен, что он закричит, но нет. Втянул воздух с хрипом, распрямился и лёг на снасть.

Первые сажени он шёл рывками, толкая поплавки перед собой. Волна подхватывала конструкцию, отчего та била ему в грудь. Потом пловец поймал ритм и заработал ногами и одной рукой, второй придерживая цепь.