Двойная тень - Лейк Ирина - Страница 4

– Рада, что ты меня понимаешь, – спокойно ответила я ему. – Имя ужасное, и я всегда его ненавидела. Я все детство и весь пубертат мечтала только о том, как я его поменяю. Как только мне исполнится восемнадцать. В тот же день. Побегу и поменяю.

– Почему восемнадцать, а не четырнадцать? Вроде же можно с четырнадцати? Паспорт же в четырнадцать дают?

– В четырнадцать надо согласие родителей. Мама ни за что бы не согласилась.

– Но она же сама всегда называла тебя Кирой! Никогда по-другому! Не Никой, не Викой, не как там еще… Леттой? Я никогда не слышал, чтобы тебя звали по-другому. Твоя мама никогда не называла тебя Николеттой.

– Не называла. – Я кивнула. – Меня никто так не называл. Я для всех была Кирой. Николетта оставалась в официальных бумажках, справках и документах, в которые все равно никто никогда не заглядывает. Но маме льстило, когда я получала красный диплом или аттестат с отличием, и на сцену вызывали не Киру, а Николетту. В такие моменты она мной гордилась. Эта Николетта Викторовна была… не знаю, достижением, знаком отличия. Ее надо было заслужить. Надо было к ней стремиться и стараться. Она выдавалась мне по особым случаям. А я ее ненавидела. И до сих пор ненавижу до такой степени, что изо всех сил стараюсь запрятать подальше и вообще не вспоминать, что меня так зовут. Так что прости за то, что не рассказала тебе раньше.

– Если ты так ненавидишь это имя, то почему до сих пор его не поменяла? Сейчас же тебе согласие родителей не нужно. Так возьми и поменяй! Ты же взрослая!

– На что поменять? На Киру?

– На Киру.

– Не хочу. – Я старалась не смотреть на него, уставилась в стол и обводила пальцем квадраты на скатерти. – Менять на Киру – это как-то очень уж шило на мыло. Кира? Она ведь на самом деле и есть фальшивая Николетта.

– Ой, да что за бред! – Он плюхнулся на стул напротив и взял меня за руку. Он не злился. Это было важно. – Что ты придумываешь? Какая вообще разница? Ну не хочешь на Киру, поменяй на другое имя!

– На какое? – Я подняла на него глаза.

– Да хоть на какое! – фыркнул он. – На Дашу, на Сашу! Да хоть на Глашу! Просто возьми да поменяй!

Взрослые не всегда грустные, когда они тут. Иногда они начинают рассказывать истории, сначала осторожно и тихо, и первым говорит всегда кто-то один. Он водит. Это такая игра, в которую девочку не берут. Первый должен сказать «а помнишь?» или «а мы тогда…», а второй может промолчать, и тогда игра сразу останавливается, и дальше никто не играет, и девочке это нравится, потому что тогда они все-таки остаются здесь. Но чаще всего второй подхватывает и продолжает: «да-да, точно», или «ему так хотелось», или «а он тогда еще сказал…». И тогда игра начинается, и девочка как будто сразу оказывается не с ними, словно холодный сквозняк вдруг захлопывает перед ней огромную чужую дверь, и как ни стучи, как ни тяни за рукав маму, как ни пытайся вернуть их оттуда – уже ничего не получится, потому что игра началась и унесла ее родителей куда-то далеко, где до них не дотянуться. Они там, за дверью, в другом мире, которого она совсем не знает. Они превращаются в совсем других – таких, которых она тоже не знает, но они так ей нравятся. Она хочет их себе, этих папу и маму – веселых, ярких, смешливых, живых. Они что-то рассказывают, перебивают друг друга и потом вдруг начинают по-настоящему смеяться. Ей так хочется к ним, и она пытается тоже что-то сказать – ведь она слышала все эти истории уже так много раз, знает каждую наизусть, знает правила игры и вступает вовремя, тоже перебивает и тоже говорит: «А он тогда сказал» или «У него так хорошо получалось!». Но каждый раз она делает что-то не так, потому что игра сразу ломается, и взрослые как будто вдруг падают откуда-то сверху, где им было хорошо и счастливо, где они смотрели друг на друга и смеялись, они падают с этого свысока, ударяются и им становится больно, потому что они вдруг болезненно морщатся, отворачиваются друг от друга, и кто-то из них обязательно говорит девочке: «Не придумывай». Но ведь она не придумывает! Она знает каждое слово в этой игре, каждую мелочь в этих историях. Почему же они ей не верят? Почему они не берут и ее поиграть? «Это было еще тогда, – говорят они. – До тебя. Ты не можешь этого знать». Но девочка не знает никакого до нее, она знает этот мир сейчас. Она не хочет знать про до нее, она хочет своих историй. Чтобы мама и папа так же играли и с ней, чтобы у них получилась своя игра. Но они если и рассказывают друг другу или друзьям истории про нее, то совсем не так и смеются тоже не так. Они смеются не из гордости, а оттого, что девочка сказала глупость или у нее что-то опять не получилось. Или вспоминают, как она убежала в тот раз от мамы и стукнулась лбом об калитку на даче, и калитка гудела, как будто у девочки железный лоб, и от этого всем было смешно. Но она тоже помнит, как обидно тогда споткнулась, не удержалась и стукнулась, и ей было больно, и ей не нравится такая игра. Ей хочется плакать, и почему-то становится стыдно. Но она не капризничает, не спорит и не обижается. Ей сказали, что она должна понимать. И девочка тоже говорит себе, что так нужно. Мир до нее был смешной и счастливый. Мир с ней – совсем не такой. Может, это случилось из-за нее? Может, это она испортила что-то в этом мире и из-за нее он сломался? В том мире не было ее, а был мальчик. Он есть и сейчас. Она знает – ведь он везде, и говорят только о нем. Девочке известны все его истории, и в мире, который сейчас, нет даже маленького места для ее собственных. Тут по-прежнему всё его. Мальчик большой, а она маленькая. Мальчик умный, красивый и сильный. А она совсем на него не похожа, как ни старайся.

– Здравствуйте! Меня зовут Даша, и я – алкоголичка.

– Здравствуй, Даша!

– Я не пью уже два года. И только благодаря этой программе. Я очень горжусь собой. Хотя… Да нет. Я совсем собой не горжусь.

– Даша, у нас сегодня новые люди, может, расскажешь побольше о себе и о том, как ты проходила программу «12 шагов»? Тебе действительно есть чем гордиться, любой из нас может это подтвердить. У тебя было столько срывов, но ты справилась. Я думаю, твоя история поможет новеньким и сможет их поддержать.

– Хорошо. – Она обвела глазами всех, кто сидел в кругу, разгладила дорогую твидовую юбку на коленях – у нее были длинные ноги, и на нее было очень приятно смотреть. Все остальные робели, суетились, когда рассказывали, прятали глаза и ерзали, а эта молодая женщина говорила спокойно и очень уверенно, смотрела открыто и прямо. – У меня в семье никогда никто не пил. То есть у нас не было запойных алкоголиков. Было шампанское на Новый год и вино по праздникам. Иногда папа мог позволить себе рюмку водки перед обедом на выходных после прогулки или в отпуске. Бабушка любила коньяк, но цедила его по капле – от давления и головной боли. Мне никогда не нравился алкоголь – ни вкус, ни эффект. В первый раз я по-настоящему напилась, когда мне было тринадцать или даже двенадцать. Меня позвали на день рождения к подружке, когда я была на каникулах у бабушки, и бабушка… не моя, а той девочки, у которой был день рождения, поставила нам на стол бутылку какого-то очень сладкого вина. Не знаю, что это было – может, дешевый портвейн, а может, она сама приготовила это пойло. Хотя нет, бутылка вроде была магазинная, я ее запомнила. У нас в доме я таких никогда не видела, но в магазинах такие стояли, вместо пробки – сургуч. Что-то очень дешевое. Гостей было всего трое. То есть даже двое. И именинница. И эта очень взрослая женщина, эта бабушка, поставила бутылку вина на стол, за которым сидели три девочки. Дети. Я очень поздно повзрослела, тогда была совсем ребенком и очень доверяла взрослым. Раз поставили, значит, можно и нужно. Меня вообще в детстве хвалили, когда я хорошо ела, и на стол никогда не ставили вредного или опасного. Так что мы старательно выпили эту бутылку втроем, хотя на самом деле практически вдвоем. Именинница была младше нас на год или полтора, и ее бабушка сказала, что ей пока рано. И та сидела и смотрела, а мы пили. Смотрела с таким хитрым личиком… Знаете, вот сейчас я рассказываю и думаю, что, возможно, эта бабушка нарочно хотела нас напоить, чтобы показать внучке, как это безобразно? Как будто сводила ее в зоопарк?