Путешествие (СИ) - Клеванский Кирилл Сергеевич "Дрой" - Страница 48

— Настолько плохо целовался?

— Арчи, — попросила она, и я снова заткнулся. — Не в этом дело. Просто я видела, что тебя уже тогда тянуло. Постоянно, все время, куда-то — за забор, за реку, в наушники твои, в книжки, в лес с твоим дедушкой. Ты и стоял-то рядом, а смотрел всегда мимо меня. И ладно бы на другую девчонку… Но нет, — она качнула головой, — если бы на другую, я бы даже поборолась. Может быть подралась с ней. Но ты смотрел… просто мимо. Куда-то в неопределенное, аморфное «туда». И я поняла, что если я в это ввяжусь, то у тебя всю жизнь будет какое-нибудь «туда», а я всю жизнь буду вторая. И как бы это романтично ни звучало, быть второй после горизонта, но я так не хочу, — она пожала плечами под одеялом. — И я себе не разрешила что-либо испытывать к тебе, кроме дружбы. Взяла и не разрешила, вот и все. Девочки так умеют, если что.

Я сидел и молчал. Внизу, у кузнечного ряда, размеренно тукал молоток — Андрей все воевал со своими наконечниками. Рыжая полоса над горами совсем дотлела, и звезды осмелели.

— Сильно обидела? — спросила Наталья спокойно.

— Обдумываю, — честно признался я. — Знаешь, что самое противное? Что возразить нечем. Я тут недавно пару раз «туда» сходил. Все как ты описываешь.

— Я в курсе. Весь лагерь в курсе… И вот еще что, — она развернулась ко мне, подобрав ноги, и посмотрела прямо в глаза. — Раз уж закрываем тему, то давай до конца. Ты ведь тоже меня не любил, Арчи. Ты только не спорь сразу. Если бы любил… По-настоящему, вот как люди любят, ты бы Андрюху ненавидел. Ну хоть немножко. Хоть раз бы заревновал за все эти годы. Когда нас с ним на выпускном в туалете застукали, когда он мне кольцо дарил, когда мы тебе с порога «мы женимся» объявили. А ты сиял и тапки нам искал. Мы же с Андреем всегда переживали из-за этого, но… Ни-че-го. И у тебя достаточно талантов, Арчи, но актерское мастерство совсем не твое. Ты радовался, балда. Искренне радовался.

Я открыл рот, чтобы возразить, и закрыл.

Потому что перед глазами очень некстати проплыл лазарет. Ночь, Наташка дремлет на стуле, неудобно подвернув ноги, Андрюха спит, обняв ее поверх одеяла, а я лежу весь в швах, смотрю на них, и внутри у меня все так тепло. Зависть, конечно, была, но к самому факту, что у людей бывает вот так. К их дому, кочующему вместе с ними. Но чтобы к Андрею? Из-за нее?..

Она была кругом права. Права до неприличия.

— Я тебя умоляю, — соврал я вслух. — Просто у меня нордический характер и врожденная культура ревности. Я ревновал молча. Внутри. И исключительно по четвергам.

— По четвергам, — повторила Наталья, и мы, наконец, оба рассмеялись — тихо, чтобы не перебудить лагерь, и, наверное, впервые за эти дни по-настоящему.

Отсмеявшись, она придвинулась и коротко прислонилась головой к моему плечу. Наверное, так, как делают сестры. У меня никогда не было сестры и… или… была? Как-то сложно. Слишком философские размышления для людей, застрявших в другом мире.

— Ты хороший, Арчи, — прошептала она. — Ты даже не представляешь, какой хороший. И где-то ходит та, которая однажды окажется для тебя важнее твоего «туда». Вот с ней у тебя все и будет. Я, между прочим, действительно в это верю. Просто это не я. Не сложилось бы из нас с тобой пары. И знаешь что? И хорошо. Зато смотри, как все обернулось.

— Ты о чем?

— Ну вот это все, — она неопределенно повела рукой, зацепив этим жестом и крышу, и кружки, и молоток внизу, и, кажется, последние пятнадцать лет. — Ты, я, Андрей. Мы же все вместе с песочницы, и никуда не делись. Даже здесь мы все равно вместе.

Я улыбнулся. Да, наверное, она была права.

Чужие звезды висели над чужими горами, под нами спал лагерь на сорок душ, готовящийся к войне с существами, месяц назад обитавшими для меня разве что в настольных и компьютерных играх, а рядом сидела Наталья, закутанная в казенное одеяло. И от нее по-прежнему пахло персиком и дымом.

Мы всегда были все вместе.

Всегда…

— Убедила, — подмигнул я. — Забираю свои претензии. Все, кроме комаров.

— Так и быть, комаров оставь себе…

Договорить она не успела.

— Артуа!

Голос Патко раздался снизу. Я свесился с конька. Старик стоял под самой стеной, задрав ко мне бледное, но… обрадованное лицо.

— Артуа! Haau os!

Спускайся.

Это я адаптировал уже на автомате, еще не успев удивиться тому, что Патко впервые за все время сам звал меня среди ночи.

А потом удивляться стало некогда.

Где-то далеко, за забором, за черной стеной леса протяжно запел горн.

Глава 17

Отрицательная плавучесть

Горн пропел второй раз, еще прежде, чем я успел слезть с конька.

И если первый звук можно было списать на что угодно. На ветер, заблудившийся в нашем самодельном (если бывают другие) колодце, на скрип ворот, на собственные уши, которые за последние дни натерпелись такого, что имели право немного привирать. Но вот второй…

— Арчи, что происходит? — Наталья перегнулась через конек. — И почему Патко так улыбается?

— Понятия не имею, — ответил я разом на все. — Беги к Степану, узнай, что видно с вышки. И найди Евгения.

Внизу, у стены сарая, размахивал руками Патко. Как и всегда бледный, только несколько иначе, чем я успел уже привыкнуть. Обычно старик кутался в плащ и щурился с видом человека, у которого болит по меньшей мере все сразу. А сейчас стоял без плаща, в одной рубахе, с таким лицом, что у меня даже не хватало фантазии, чтобы подобрать какое-то сравнение.

— Artuae! — он замахал обеими руками. — Haau os!

Я спустился по стремянке, приложился коленом о бочку и почти сразу пожалел, что не остался наверху. Патко схватил меня за плечи и, втянув в домик, затараторил.

За две недели я уже привык к тому, как он со мной разговаривает. Если вкратце, то как с умалишенным. Ну или как взрослый с двухлетним, используя разве что короткие, отдельные слова или рубленые фразы. Сейчас же он, кажется, решил распахнуть свои шлюзы красноречия, но я все равно ни черта не понимал.

— Artuae! Kenoha! Kenoha kuie ih kenail! — он тряхнул меня так, что лязгнули зубы. — Kenai ola kuae sauraenae maelhiaho, kene ue? Kuamo soa sauraenae-kavisail!

— Патко. Патко, погоди…

Куда там. Он выпустил мои плечи, метнулся к столу, смахнул с него миску, ткнул пальцем в пол, потом за стену, где постепенно темнело иномирное небо, и ничуть не торопился тормозить:

— Ma kenai haaoten ef! Kene ue? Haai ef! Kenai haaoten ef, kuae naeru in iho ola… tiesa aevraerato uo aen! Kene ue? Tiesa soa aevraerato aen!

Я вылавливал из потока редкие знакомые слова. Naer — приходить. Tiesa — вода. Ef — назад. Остальное звучало длинным, певучим и совершенно непонятным мне набором звуков.

Я ведь действительно несколько лет старательно учился на переводчика. Нас всегда учили, что достаточно провести от трех месяцев до полугода в среде носителей, чтобы начать понимать бытовой язык. Увы, у меня даже месяца не набралось. У меня было две недели, десяток исчирканных листов и старик, который отчаянно пытался что-то до меня донести.

Горн запел снова. Во дворе кто-то заорал, хлопнула дверь клуба.

— In kena! — рявкнул я и для верности постучал себя по лбу. — Не понимаю! In kena! Graeli! Гноллы! Там!

Кажется, это подействовало.

Патко замер на середине слова. Постоял пару секунд, глядя на меня, и что-то в его лице погасло.

— Ae, — сказал он тихо. — Ae, Artuae.

А потом взял с полки бутылку с колодезной водой.

Я решил, что старик просто счел, что сейчас самое подходящее время, чтобы попить. Не угадал. Патко вытащил из-под лавки жестяной тазик, в котором Маргарита Петровна обычно отмачивала его бинты, поставил тот на середину пола и вылил туда всю бутылку. Он опустился на колени, порылся в кармане и достал два шарика для настольного тенниса.

Их он утащил накануне из клуба, где на подоконнике с приезда пылилась коробка от ракеток. После чего весь вечер катал по циновке, щелкая ногтем и слушая звук с видом человека, которому выдали мегаотвертку «Доктора Кто».