Сны на ветру, или Плотоядное вино - Стасевич Виктор - Страница 6

— Девушка, там на чистом литературном русском написано, буровая номер четыре тысячи триста пятьдесят шесть, известное в мире место, севернее города Мирный, всего каких-то шестьсот километров.

— Я не знаю такого города, — она обиженно сжала очаровательные губки, и дешёвая помада посыпалась мелкими кусочками на бумагу.

— Вы, главное, так не расстраивайтесь, — приободрил её Тарабаркин, — бумагу испачкаете, а это государственный документ. А про место хочу вам сказать лишь одно: скоро там будет установлен обелиск в честь моего рождения, будут возить с Большой земли целые экскурсии, паломники будут брести по пыльным дорогам, так что вы не теряйтесь, можете сейчас же попросить у меня автограф, и я, после нашего с вами ужина в ресторане, не смогу отказать, — Тарабаркин был похож на побитого молью бобра, и, конечно, не произвел ожидаемого впечатления на юную особу. — Это буровая вышка под таким номером. Моя мамаша, в прошлом геолог, рванула в экспедицию, не дожидаясь моего появления, ведь тогда люди считали, что сначала надо послужить родине, а уж потом решать свои личные проблемы. Она бы и не заметила моего рождения, но уж сильно я брыкался, вертолёт по случаю плохой погоды не прислали, пришлось её тащить до буровой на вездеходе.

— Там был роддом? — удивилась девушка.

— Нет, там была тёплая печка и главный геолог, который не боялся крови и криков людей. Он принял двести спирта, столько же дал мамаше, и я, уже задыхаясь, как подозреваю, от паров крепкого алкоголя, вылетел в этот мир.

— Тогда понятно, — с испугом проговорила секретарша, старательно вывела цифры в бумагах и передала ему. — Внесите госпошлину, подпишите, поставьте печати и можете приступать к работе.

Тарабаркин приехал к бывшей пивной после полудня. Он привёз большой пакет с пивом и бутербродами. За ним вился его сосед Видлен, маленький сухонький шустрый старик, остроносый, с жидкими прядями седых волос, старательно зачёсанных назад, с водянистыми сверлящими глазками.

— Вот, уважаемый Видлен Афанасьевич, перед вами наша последняя партийная обитель, откуда почившие товарищи могут без лишних проблем отправляться в дальнейший путь с должным почётом, уважением, в привычной для них обстановке, с перечислением всех заслуг и регалий. Организация гарантирует. При необходимости и ходатайстве отдельных товарищей можем даже устроить посмертное награждение, — Тарабаркин широко разводил руками, показывая на облупленный потолок, на стены, на сломанный прилавок, где громоздился Драперович с большой банкой краски и бутербродом с колбасой.

— Правила конспирации как, соблюдаются? — сухо, по-ленински, спросил Видлен, засунув палец за жилетку.

— Сейчас это ни к чему, государство позволяет, народ одобряет.

— А зря, расхолаживает товарищей, время кардинально изменилось, об этом надо не забывать. — Он подошёл к художнику, быстро протянул руку в сторону некрашеной стены, другой схватил его за обшлаг старого пиджака и, пристально глядя в лицо, выкрикнул:

— Здравствуйте, товарищ! Меня зовут Видлен Афанасьевич, можете звать просто Видлен, чтобы сделать акцент на значительной важности аббревиатуры моего имени, что есть Великие Идеи Ленина.

Драперович не на шутку испугался, прикрылся банкой с краской, заёрзал, пытаясь оторваться от назойливого старика. А Тарабаркин, посмеиваясь, представил своего спутника:

— Мой сосед, Видлен Афанасьевич, по прозвищу Цитатник, эрудированный человек, знает почти все труды классиков нашей революции, а также китайской, кубинской и прочих чилийских. Тонкий ценитель, знаток лозунгов и речёвок. Он будет у меня за первого секретаря, ответственным за связь с общественностью, прессой и рекламой, этой продажной девкой торговли, — Тарабаркин хлопнул по спине старика.

— Да, надо иметь мужество глядеть прямо в лицо неприкрашенной горькой правде, товарищи, реклама — это постыдный пример нашего времени, времени воинствующего капитализма.

— Был у нас один вождь, теперь образовалось два, — сплюнул под ноги Драперович, взял ещё один бутерброд из пакета, деловито его осматривая.

— Ты зачем привёл этого мастодонта? — Шансин тихо спросил Тарабаркина.

— Нам нужна здоровая партийная струя, а вы диссидентствующая жидкая интеллигенция можете только водку жрать да осуждать окружающих, — похохатывая, объяснил Санька.

— Интеллигенция — не мозг нации, а говно, — заявил Видлен.

— Что-о-о?! — Драперович поставил банку с краской на пол, откусил бутерброд, взял стамеску и угрожающе направил её на старика.

— Это не мои слова, а Владимира Ильича, Царство ему Небесное, — Видлен с испугом спрятался за спину Тарабаркина.

— Подожди, — быстро остыл Драперович, — а при чём тут Царство Небесное и Ленин? Ты случаем не попутал?

— Нет, — старик Цитатник гордо вышел из-за спины Саньки, отряхнул пиджачок от свалившейся штукатурной крошки с потолка, — не попутал. Вы что, думаете, коммунисты не люди, не хотят попасть в рай небесный? Глубоко ошибаетесь, товарищи, а сомневающиеся могут пройти, посмотреть на могилы пламенных революционеров в Александро-Невской лавре. Потом задать себе вопрос, а на кой ляд ярых атеистов похоронили рядом со святыней православия? Ответ очевиден, всё в прямых связях веры и революционного учения. Возьмём к примеру моральный кодекс строителя коммунизма и Христовы заповеди, внимательно посмотрим, и ответ проступит с первых же строк. А по поводу связи веры и коммунистов хорошо сказал опять-таки Ленин: «Всеобщая вера… в революцию есть уже начало революции».

— Основательная каша у него в башке, — покачал головой Шансин, глядя на старика, как на тяжелобольного.

— Нам это и надо, — воодушевлённо подхватил Тарабаркин, — ты посмотри на улицу, там такая каша в людских головах, а после коммунистических митингов они прутся на «нашу родительскую субботу». Но заметь, это возникло не сейчас, в наши проклятые девяностые, ещё в двадцатых годах были святцы коммунистических имён, точное название не помню. Ладно, дискуссию в сторону, тут нечего говорить, дед Цитатник нам явно в струю, и вы в ближайшее время в этом убедитесь.

— Мне ближе мысли Заболоцкого, Николая Алексеевича, прошедшего через зэковские горнила, — Шансин мрачно рассматривал шустрого старика. — Он как раз рассуждает, что на зоне хорошо понимаешь о схождении эстетических точек коммунистов и воров, убийц, рецидивистов. Правда, в отличие от криминальных элементов, борцов за всеобщее благо отличала редкая агрессивность. Кстати, у него есть чудное даже не рассуждение, а я бы сказал предложение о памятнике Сталину, мы можем это использовать в своей будущей бизнес-практике. Поэт говорит, что если ставить таковой для кормчего, то обязательно в звуковом оформлении в виде стонов, криков заключённых, смешанных с харкающей бранью энкавэдэшников. И чтобы периодически звучал истошный крик полусумасшедшего, которого били с особым остервенением за то, что при каждом ударе он кричал «Слава великому Сталину!».

Видлен Афанасьевич с ужасом смотрел на рассуждающего Шансина, было видно, что старик испугался, словно попал на бесовский шабаш, но Тарабаркин махнул ему рукой, мягко добавив:

— На Костю иногда находит, он в одной северной экспедиции по Оби увидел размытые захоронения бывшего гулаговского лагеря, впечатлился от множества плывущих трупов по реке, теперь не может уняться. Эдакая революционная палеонтология позднего кайнозоя времён великого кормчего. Это у него нервное, со временем пройдёт, а сейчас за работу, время не ждёт, завтра клиенты попрут шумной толпой.

Никто ему не ответил, каждый вернулся к своему делу, а старик Цитатник встряхнулся, улыбнулся и важно стал вышагивать среди строительного материала, по-птичьи рассматривая каждую мелочь. Вначале он сильно раздражал всех, особенно Драперовича, но после первого часа его уже не замечали, тем более Тарабаркин притащил бригаду узбеков в помощь компаньонам, а сам вновь пропал в неизвестном направлении.

К вечеру пригнали автобус, привезли венки, свежие гробы, несколько рулонов красной ткани. Вид-лен кинулся обивать гробы материей и делал это виртуозно, словно всю жизнь только этим и занимался.