Сны на ветру, или Плотоядное вино - Стасевич Виктор - Страница 4

В это время они подъехали к станции Иня и увидели Шансина, гордо вышагивающего к их вагону.

— Во, прям аист из роддома, — отметил Тарабаркин, показывая на Костю.

Художник опять скривил лицо в помятую рожу и забылся. Шансин толкнул дверь вагона, постоял немного, разглядывая пассажиров и, увидев Тарабаркина, направился к нему. Он подошёл, молча протянул руку ему, потом Драперовичу, затем протиснулся к окну, отодвинув Тарабаркина, и уселся, поглаживая потёртости на голове. Волосы давно начали покидать его, а высокий аэродромный лоб с каждым годом увеличивался в размерах. Близко посаженные глаза тонули в складках кожи, а длинный нос и широкие губы, придавали лицу важность районного чиновника, за которого его всегда принимали стражи закона.

— Ты сегодня как Драперович, но его-то понять можно, он всегда в состоянии внутреннего созерцания, налюбоваться на свой мир не может, а вот какая муха тебя укусила?

— Лучше займи до получки, — отмахнулся Костя. — Хотя ты тоже гол как сокол, — он угрюмо стал смотреть в окно, словно пытался сосчитать мелькающие деревья.

— В этот раз ты ошибся, — Тарабаркина распирало от счастья, — я могу тебе занять и даже дать на бутылку Драперовичу.

— На две водки и одну портвейна с колбасой, на похмелье, — не выходя из состояния вечного транса подхватил Драперович.

— Как скажешь, — Тарабаркин вытащил старый портмоне, разломил его, и они увидели толстую пачку купюр. — Выбирайте, вам сколько?

— Одной хватит, — сердито выдернул бумажку Костя.

— Какие мы гордые! — запыхтел Санька. — Но я вам могу предложить одно дельце, на котором мы все сможем немного заработать.

— Нет, в твои авантюры я лезть не буду, работу в институте оставлять не хочу, — буркнул Костя.

— Подождите, сначала выслушайте. Дело непыльное, временное, но прибыльное, свои занятия можете не оставлять, но в первые дни надо будет немного попотеть. Тебе не привыкать, всё равно подрабатываешь то дворником, то сторожем, то грузчиком, в общем, как обычный российский учёный, — Тарабаркин остановил Шансина, собирающегося ему что-то возразить. — Послушай, потом откажешься, хотя я не советую, в любом случае вся тяжесть работы упадёт на мои хрупкие плечи. Итак, я проанализировал рынок и решил, что самое лучшее дело может быть связано с насущными проблемами человека. А это здоровье, рождение и смерть. За здоровье мы взяться не можем, дело пустое и образование не позволяет, с рождением у нас только один аист, да и тот научный сотрудник, тоже отпадает. Остаётся смерть.

— Из меня плохой киллер, — встрепенулся Драперович, — рука дрогнет без выпивки, а если приму, выдам себя. По отпечаткам выдоха сразу найдут, а я хрупкий, расколюсь, сдам вас всех с потрохами.

— Какой киллер?! Очнись, — опешил Тарабаркин. — Я предлагаю вам открыть похоронное бюро!

После такого заявления Косте показалось, что даже перестук колёс за окном затих, молодёжь испуганно завертела головами, электричка повисла в пространстве между рельсами и лесом. Из ватного состояния его вывел Драперович, он полез в авоську в поисках насущного, загремел пустыми банками, зашумел хрусткой газетой. Шансин с сомнением посмотрел на бородку своего друга, трясущуюся от возбуждения, вздохнул и обратился к художнику:

— Драперович, у тебя нет знакомого психиатра?

— Нет, только хирург, хороший, лихо может сломать любую переносицу, — ответил Драперович, доставая пересохшую воблу, — а, нет, есть ещё один, кажется гинеколог.

— Хирурга приглашать уже поздно, — Шансин мрачно посмотрел на Саньку, — его не переделать, а вот гинеколог — неплохая идея.

— Идиоты кистепёрые! Послушайте знающих людей, — возбуждение Тарабаркина переросло в нескончаемый поток слов, — похоронное бюро — беспроигрышный вариант вложения денег и сил. Об этом писали даже классики, вспомните Ильфа и Петрова…

— Вот они как раз и показали, что это не лучший вариант бизнеса. Может, парикмахерскую? — участливо спросил Костя.

— Лобковую, — предложил Драперович.

— Что?! — в один голос спросили Костя и Санька.

— Я могу классно лобки расписывать, в прошлом году спор у художников выиграл, моя миниатюра на этой части бабьего тела была лучшей. Бутылку армянского отспорил. Кстати, модель потом мне говорила, что месяц не мылась, шедевр сохраняла, а когда я её расписывал, она испытала оргазм, — гордо заявил Драперович.

— Ой, заткнись! — Шансина передёрнуло от слов художника.

— Да, — согласился Тарабаркин, поведя усами, как таракан на кочке, — идея неплохая, но можно на статью нарваться, а тут верное дело.

— Хорошо, — устало проговорил Шансин, — а что мы с Вовчиком будем у тебя делать?

— С Драперовичем понятно, по художественной линии там немереный край работы, тебя мы тоже можем приложить к нужной стороне…

— Поподробней, пожалуйста.

— Ты умеешь водить любой транспорт, от козла до грузовика, так что будешь водителем. В свободное время поддерживать гробы, подносить цветы, расставлять умерших и скорбящих в нужном порядке. Видя твою скорбную мину, они будут плакать навзрыд даже после похорон, многолетние тренировки не прошли даром.

— Где это я тренировался?

— В кассе института, когда выдавали зарплату, твоя морда выражала скорбь всего нищенского учёного народа социалистической вселенной, так что талант нельзя закапывать. Учтите, платить буду по тарифу за каждый день.

— Это сколько? — оживился Драперович.

— Прилично, чуть больше вашей месячной зарплаты.

— У меня нет такой зарплаты, месячные только у наших учёных, — у художника перехватило дыхание.

— Не хами, — отмахнулся Шансин.

— Вот мы и будем ориентироваться на зарплату наших светочей, — хохотнул Тарабаркин.

— Согласен, — Драперович вновь уставился в окно, сдвинув брови.

— Тебя я больше не спрашиваю, — Тарабаркин развернул газету и стал что-то там высматривать. — Ага, вот, сейчас мы идём в пожарку, электричка как раз останавливается напротив нужного отделения.

— Это ещё зачем? — вспыхнул Драперович.

— В газете есть объявление, что пожарная часть номер десять продаёт ненужное имущество.

— А при чём тут похоронное бюро? — опешил Шансин.

— Прямая связь.

— Они предлагают покойников по сходной цене, обугленных, выкопанных из-под завалов, аккуратно упакованных в обгорелый саван, — мрачно предположил Драперович, потирая руки.

— Да, каждый из них будет в шлеме и держать пожарный ствол в состоянии эротического возбуждения, — подхватил Шансин.

— Лучше серп и молот, скрещённые на груди, — подхватил художник, — если они мухинские выкормыши.

— И с этим дурдомом я решил строить светлое будущее нашего города?! Нашей страны?! — возмущение Тарабаркина не знало границ, он запыхтел, схватил себя за бородёнку и, волнуясь, шепеляво спросил: — Нам нужен катафалк? Траурная повозка? На чём товар возить будете? — Драперович и Шансин под таким напором вопросов погрузились в глубокое молчание, с явным ожиданием подвоха. — Вот то-то же!

Санька прихватил нижней губой край усов, помусолил и уже спокойно продолжил:

— Они продают списанный автобус, мы его подремонтируем, у меня есть мастера, они из любого хлама сделают «мерседес», потом украсим его. Тут нам нужен будет твой талант художника, и всё, катафалк готов. Завтра утром я куплю старую пивную, что у развилки за улицей Клары Цеткин, и будет у нас офис. Так что тебе, Драперович, работы уже на целых два дня по самые ноздри. Главное, начни с перекраски автобуса, чёрную краску тебе подвезут, я договорюсь, проплачу, время у тебя будет, пока ремонтники займутся двигателем. Костя начнёт готовить объявления, сгоняет в мастерскую к инвалидам, они венки плетут, сторгуешь у них штук двадцать разнокалиберных, только ленты бери пустые. А я постараюсь быстро оформить наше бюро. Вот с названием только есть небольшие сомнения. Мне хотелось бы назвать её «Печальная голубка» или «Последняя новость».

— Ты что, телевизионную программу решил открыть? «Последняя новость»… — Шансин никак не мог решить для себя, что делать. — Так и вижу, выходит дама в слезах и обращается к скорбящим: мол, дети, к нам прибыла «Последняя новость», пора бабкин гроб заколачивать.