Илион. Олимп - Симмонс Дэн - Страница 19

С той поры, как я поклялся себе восстать против воли богов (и тут же оказался их пешкой в еще большей мере, чем раньше), меня занимает вопрос, насколько быстро и ощутимо реальный ход событий в этой войне может отклониться от гомеровского повествования. Прошлые расхождения – те, что связаны со смотром войск или временем недопоединка между Менелаем и Парисом, – были невелики. Их легко объяснить тем, что Гомеру требовалось втиснуть некоторые эпизоды многолетней войны в короткий отрезок десятого года. Но что, если события и впрямь пойдут иначе? Что, если я сегодня утром подойду… скажем, к Агамемнону и проткну вот этим копьем (да, это копье бедного обреченного Эхепола, но ведь все равно копье) царское сердце? Боги могут многое, но они не способны возвращать к жизни умерших смертных. (Да и мертвых богов, хоть это и звучит как оксюморон.)

Кто ты, Хокенберри, чтобы перечить Судьбе и нарушать волю богов? – спрашивает малодушный профессорский голосок, которого я слушался бо́льшую часть своей настоящей жизни.

Я – это я, Томас Хокенберри, отвечает мое нынешнее «я» при всей своей фрагментированности, и мне опротивели пустоголовые качки-кровопийцы, зовущие себя богами.

Теперь я в роли скорее лазутчика, чем схолиаста, слушаю разговор между Афиной (в облике Лаодока) и этим болваном (хотя и отменным лучником) Пандаром. Обращаясь как один троянский воин к другому, Афина-Лаодок взывает к тщеславию придурка, уверяет, что царевич Парис осыплет его бесценными дарами, если он убьет Менелая, и даже уподобляет Пандара первому из лучников Аполлону, если только он попадет в цель.

Пандар заглатывает наживку с крючком и грузилом. «Так говоря, безрассудного воспламенила», – описал этот миг один замечательный переводчик. Друзья закрывают Пандара щитами, а он натягивает лук и выбирает идеальную стрелу для убийства. Исследователи «Илиады» веками спорили, применялись ли в Троянской войне отравленные стрелы. Большинство, и я в том числе, утверждали, что нет: как же, благородные герои, кодекс чести… Мы ошибались. Греки и троянцы порой прибегали к яду. Смертельному и быстродействующему. Оттого-то многие описанные в «Илиаде» раны так скоро приводили к гибели.

Пандар спускает тетиву. Отличный выстрел. Провожаю стрелу взглядом: она описывает широкую дугу в сотни ярдов и летит точнехонько в рыжеволосого брата Агамемнона. Менелай стоит на самом виду, вместе со своими воинами наблюдая за переговорами вестников на ничейной полосе. Вот-вот острый наконечник вопьется в грудь… Если, конечно, какое-нибудь греколюбивое божество не вмешается.

Божество вмешивается.

Я своим измененным зрением наблюдаю, как Афина бросает тело Лаодока и квитируется к Менелаю. Богиня ведет двойную игру – она подбила троянцев нарушить перемирие и тут же устремилась на выручку своему любимцу Менелаю. Закутанная с ног до головы, не видимая никому, кроме меня, она отбивает стрелу, словно мать, отгоняющая муху от спящего сына. (Кажется, это сравнение я украл, но точно не знаю: я уже очень давно не читал «Илиаду» ни в оригинале, ни в переводе.)

И все же выстрел попадает в цель. Менелай кричит от боли и падает на землю. Стрела торчит у него из живота, чуть повыше паха. Неужели Афина оплошала?

Все в замешательстве. Послы Приама торопливо скрываются за спинами троянских лучников, ахейские переговорщики бросаются под защиту греческих щитов. Агамемнон, который воспользовался перемирием, чтобы дать смотр выстроенным войскам (возможно, цель инспекции – показать свою власть на утро после Ахиллесова мятежа), возвращается и видит, что его брат корчится на земле, а вокруг столпились подчиненные и младшие военачальники.

Нацеливаю в их гущу короткий жезл. По виду это щегольской посох, какой мог бы принадлежать мелкому троянскому командиру, но это не собственность Эхепола, а обычное снаряжение схолиаста, тазер и остронаправленный микрофон. Он улавливает и усиливает звук на расстоянии до двух миль и передает его в наушники, которыми я всегда пользуюсь на Илионской равнине.

Агамемнон толкает чертовски трогательную прощальную речь. Обнимая плечи и голову Менелая, он расписывает, как жестоко отомстит троянцам за убийство благородного Менелая, и тут же начинает сокрушаться, что, несмотря на его, Агамемнона, кровавое возмездие, после смерти Менелая ахейцы падут духом, прекратят осаду и уплывут по домам на черных кораблях. И правда, зачем отвоевывать Елену, если ее муж-рогоносец мертв? Обнимая стонущего брата, Агамемнон продолжает разыгрывать предсказателя: «Здесь, на Приамовых пашнях, твое тело станет добычей червей, и сгниют твои кости, о брат мой, у стен невзятого Илиона, и дело твое не свершится». Очень душеподъемно. Ровно то, что хочется услышать умирающему.

– Погоди-погоди! – мычит Менелай сквозь стиснутые зубы. – Не хорони меня раньше времени, старший брат. Рана не опасна, видишь? Стрела пробила мой бронзовый пояс и воткнулась в жировую складку, от которой я хотел избавиться, не в яйца и не в живот.

– А, да, – говорит Агамемнон хмуро и глядит на место, задетое стрелой. Он почти разочарован. Еще бы, такая речь коту под хвост, а он, похоже, готовил ее заранее.

– Но стрела отравлена, – хрипит Менелай, будто утешая брата.

Взмокшие, спутанные волосы раненого вываляны в траве, золотой шлем откатился при падении. Агамемнон вскакивает так быстро, что Менелай грохнулся бы о землю, не подхвати его соратники, зовет своего вестника Талфибия и велит ему разыскать Махаона, сына Асклепия. Это личный врач Агамемнона, причем отлично знающий свое дело; говорят, он перенял мастерство у дружественного кентавра Хирона.

Теперь место похоже на поле битвы любой эпохи. Раненый отошел от первого шока, он кричит, ругается и плачет от боли. Рядом стоят на коленях друзья, бесполезные, ничем не могущие помочь. Подбегает врач со своими подручными, отдает указания, извлекает из рвущегося мяса зазубренный бронзовый наконечник, отсасывает яд, накладывает чистую повязку, и все это время Менелай визжит, как та самая резаная свинья.

Агамемнон оставляет брата с Махаоном и принимается воодушевлять войска, хотя злые, угрюмые, грозные ахейцы готовы ринуться в бой без всяких призывов. Даже отсутствие Ахиллеса не охладило их пыл.

Через двадцать минут после того, как Пандар выпустил свою злополучную стрелу, перемирие закончено, и греки атакуют троянские ряды на двухмильной полосе грязи и крови.

Мне пора вернуть Эхеполу его тело, пока бедолага не получил медной пикой в лоб.

Я очень смутно помню свою настоящую жизнь на Земле. Не знаю, была ли у меня жена, дети, где я жил… Так, всплывают в голове размытые картинки: заставленный книгами кабинет, где я читал и готовился к лекциям. От университета в Индиане, где я преподавал, в памяти остались кирпичные и каменные здания на холме, откуда открывался чудесный вид на восток. Удивительное дело: у нас, схолиастов, через месяцы и годы все же возвращаются обрывочные воспоминания, не связанные с Гомером. Возможно, потому боги и не позволяют нам жить долго. Я – самое старое исключение.

Однако я помню аудитории, лица студентов, мои лекции, споры за овальным столом… Помню, как молоденькая студентка спросила: «А почему Троянская война тянулась так долго?» Еще помню, у меня был соблазн ответить, что она выросла в эпоху быстрого питания и быстрых войн – «Макдональдса» и Войны в Заливе, бургеров и войны с терроризмом, а в древние времена древние греки, как и их противники, не видели смысла спешить ни за хорошим обедом, ни на поле битвы.

Вместо того чтобы упрекать студентов за неумение ничем заниматься долго, я объясняю, что эти герои любили сражаться. Они называли битву словом харме, которое происходит от того же корня, что глагол харо – «радоваться». Я прочел им отрывок, в котором сошедшиеся в единоборстве противники описываются как хармеи гефосунои, «радующиеся сече». Объяснил греческую концепцию аристейи – поединка или сражения с небольшим числом воинов, в котором герой мог показать свою доблесть. Рассказал, как важно это было для древних – настолько, что большие битвы часто приостанавливали, чтобы воины с обеих сторон могли увидеть аристейю.