Безупречная репутация (СИ) - Брай Марьяна - Страница 29

Я посмотрела на папеньку, потом на Коко. Брат медленно кивнул, его глаза азартно блеснули.

— Хорошо, генерал, — сказала я, чувствуя, как внутри разгорается знакомый огонь. — Присылайте вашего офицера ко мне в редакцию сегодня к вечеру. Мы выслушаем его историю. И если он действительно так чист, как вы говорите... Что ж, Петербург узнает о новой несправедливости раньше, чем в канцелярии успеют поставить печать на приказе об его отставке.

Генерал встал, вытянулся во фрунт и торжественно поцеловал мне руку.

— Знал, что не откажете! Платон Сергеевич, гордитесь дочерью — она у вас настоящий фельдмаршал в юбке! Когда за Почечуевым закрылась дверь, Коко вскочил, потирая руки.

— Ну что, Лиза? Новое дело? Прощай, спокойный завтрак, здравствуй, бессонная ночь в редакции?

Я только улыбнулась, глядя на пустую чашку генерала. Кажется, маховик событий закрутился снова. Я чувствовала себя сильной. На моей стороне были графиня, генерал и... правда, которую я научилась упаковывать в самые изящные формы.

— Коко, — сказала я, поднимаясь, — распорядись об экипаже. Нам предстоит написать статью, от которой у некоторых «чистых» чиновников надолго испортится аппетит.

Весь день я провела в приподнятом настроении. Сообщение от графини Браницкой о том, что она теперь наш «щит», и эта новая просьба генерала... Всё на первый взгляд налаживалось. В голове моей беспрестанно крутились новости об Аглае, которые уже можно было использовать против нее. Я ехала в редакцию, подпрыгивая на сиденье кареты от нетерпения. Самообладание и уверенность в себе возвращались. Больше никаких страхов!

***

Я отодвинула остывшую чашку чая и внимательно посмотрела на Алексея Синицына. Поручик сидел, ссутулившись так, будто на его плечи давили не эполеты , а гранитные плиты набережной. Его ноздри раздувались от волнения, а пальцы в белых перчатках нервно мяли край суконного мундира.

— Аристарх Саввич Почечуев за вас очень просил, Алексей, — начала я, стараясь придать голосу ту мягкую уверенность, которая обычно успокаивает скаковых лошадей перед стартом. — Генерал убеждён, что вас подставили. Но ловушка, в которую вы угодили, расставлена мастерами. Пять тысяч казенных рублей на овёс для полка — сумма для подпоручика заоблачная. А по всем бумагам выходит, что деньги получили именно вы.

Синицын поднял на меня глаза, полные такого отчаяния, что мне на секунду захотелось запереть его в типографии и не выпускать в этот жестокий мир.

— Лизавета Платоновна, клянусь честью! — голос его сорвался. — Я прибыл к казначейству в сумерках, как было велено в записке от интенданта. Вышел господин... почтенный такой, в вицмундире*. Сказал, что в здании ремонт, пылища, и пригласил в карету рядом, мол, там всё и подпишем в тишине. Я сел, он протянул ведомость. Я подписал, честное слово, даже не успел вчитаться — он так торопил, говорил, что его ждёт министр! Выдал мне запечатанный кожаный баул, тяжелый... Я вышел, карета тут же тронулась. Дома открыл — а там бумага, а под ней обломок кирпича, завернутый в «Ведомости»!

Я вздохнула. Классическая «кукла», исполненная с театральным изыском.

— Официальное следствие упрётся в бумаги, Алексей. Думаю, господин уже предъявил документ. И там стоит ваша подпись под графой «деньги получены полностью». Казначейство предъявит чистую отчётность, а ваши слова о «господине в карете» сочтут жалкой сказкой растратчика. Вас разжалуют, это в лучшем случае.

— Я не вынесу позора, — прошептал он, глядя на свои начищенные сапоги. — Лучше пуля.

— Оставьте свинец для охоты на вальдшнепов, — отрезала я. — Пуля долг не погасит. Скажите, у этого «господина» осталась какая-то примета? Хоть что-то, кроме кирпича? Синицын залез в карман и вытащил крошечный клочок бумаги. — Вот... это было среди бумаг, которые лежали поверх кирпича. Это расписка из ломбарда на набережной Мойки. На имя некоего «П. Смирнова». Но это же ничего не дает? Таких Смирновых в Петербурге, как песка в часах.

Я взяла листок. Сегодня. Мысль промелькнула в голове, острая и холодная, но надежды особой не было.

— Алексей, слушайте меня внимательно. Врать о государственных деньгах в газете мы не имеем права — цензура нас в порошок сотрёт. Но мы можем... предостеречь добрых горожан.

Я схватила перо и начала быстро набрасывать план.

— Мы не будем писать о казне. Мы напишем статью о «Благородном мошеннике», который промышляет у ломбардов, представляясь чиновником миссии. Мы опишем его внешность, его карету и, главное, его манеру подсовывать кирпичи. Мы выставим его не государственным преступником, а мелким жалким жуликом, над которым потешается весь город.

Синицын нахмурился:

— И как это поможет вернуть пять тысяч?

— О, мой дорогой, — я азартно блеснула глазами, — такие люди больше всего боятся огласки своей «профессиональной кухни». Я напишу, что этот «Смирнов» настолько глуп, что обронил в карете некий... крайне компрометирующий его документ. И укажу адрес редакции. Мы дадим ему понять: либо он анонимно возвращает сумку с деньгами в обмен на наше молчание и этот клочок бумаги, либо завтра его портрет, составленный по вашим описаниям, узнает каждый городовой.

— А если он не придёт? — с сомнением спросил поручик.

— Придёт. Он поймёт, что мы идём по следу. Мы загоним его не законом, а общественным интересом. Петербург обожает ловить воришек, особенно когда за это обещают славу в газете. А если нет… Прошу меня простить…

Поручик уходил от меня уже не как смертник, а как человек, у которого появился призрачный, но всё же шанс. А я обмакнула перо в чернильницу, чувствуя, как знакомый азарт разгоняет кровь. Пора было делать из «П. Смирнова» звезду, а потом забежать в ломбард…

_______________

* Вицмундир — форменная одежда гражданских чиновников Российской империи до 1917 года.

Глава 23

Петербург — это не только город пышных балов и гранитных набережных. Это и гигантский часовой механизм, где шестерёнки из золота и ржавчины вращаются в опасном ритме. Чтобы спасти Алексея Синицына, мне нужно было не просто перо, а навыки профессиональной актрисы.

День выдался пронзительно ясным, но свинцовые снеговые тучи, надвигающиеся с Балтики, пророчили снегопад. Я велела извозчику остановиться за квартал до нужного адреса на Мойке.

Ломбард «Честный залог», судя по вывеске, обещал золотые горы, но на деле представлял собой приземистое здание с тяжелыми коваными решетками, которые выглядели так, будто за ними держали не броши, а провинившихся гномов. Я поправила шляпку и глубоко вдохнула.

Моё платье из скромного тёмно-синего сукна, пальто с меховым воротником и шляпка, по моде накрытая тёплым платком из пуха коз, создавали образ порядочной, но глубоко несчастной женщины, чей уютный мирок только что дал трещину.

Прежде чем войти, я решила понаблюдать. У входа стояла добротная карета. Дверь ломбарда распахнулась, и на крыльцо вышел мужчина. По тому, как он хозяйски прикрыл дверь и прижал ее носком, я поняла, что это хозяин заведения — удивительно круглый улыбчивый толстяк в жилете, который грозил вот-вот расстаться с пуговицами от избытка добродушия.

Он держал под руку девушку, мою ровесницу в очаровательном капоре. Она смеялась, подставляя лицо редкому солнцу. А старик смотрел на неё с такой неприкрытой, щемящей нежностью, что сразу стало ясно: это — его сокровище, его единственная дочь. В карете их ждал мужчина — высокий, с суровым лицом кадрового военного, чьи усы напоминали стальные щетки. Он не вышел навстречу, лишь коротко кивнул.

— Берегите мою птичку, Савелий Петрович, — пробасил толстяк, бережно усаживая дочь в экипаж. — Сердце-то не на месте, когда она далеко.

— Я сам знаю, как мне заботиться о своей жене, — строго оборвал его зять, и карета, лязгнув колёсами, укатила прочь.

Старик остался на крыльце, провожая их взглядом, в котором мешались гордость и легкая грусть.

«Добрый человек, — отметила я про себя, — а значит, на него подействует только старая добрая драма.». Я выждала минуту, достала платок и начала методично тереть глаза, пока они не покраснели. Несколько резких вдохов, пара щипков за щеки для болезненного румянца и вуаля — перед вами не железная леди петербургской прессы, а жертва домашнего произвола.