Безупречная репутация (СИ) - Брай Марьяна - Страница 16

Я усмехнулась, пододвигая к нему итоговую ведомость. Мои пальцы, испачканные в чернилах — издержки производства, которые я носила с гордостью ювелира— уверенно прочертили линию под итогом месяца. — Всё просто, папа. Красное — это то, что мы потратили, включая дрова, бумагу и ночные смены Фомича. Зелёное — это наш чистый триумф. Посмотри на цифру в правом углу.

Отец замер. Его губы беззвучно зашевелились, пересчитывая нули. — Четверть... Лиза, это же четверть той суммы, что мы должны вернуть в январе! За один месяц! Мы... мы не просто выживаем, мы побеждаем! — Он поднял на меня взгляд, полный такого детского восторга и облегчения, что у меня на мгновение сжалось сердце.

Мой благородный, честный отец, который ещё месяц назад готовился пустить имение с молотка, теперь видел свет в конце туннеля. Тираж вырос в четыре раза. Это был не просто успех, это была информационная монополия в масштабах отдельно взятого Петербурга.

— Если сохраним темп, к Рождеству мы не только отдадим долг, но и сможем купить новый печатный станок из Германии, — добавила я, лениво помешивая остывший чай. — Люди подсели на наши новости, как на заморские сласти.

В этот момент дверь в прихожую распахнулась, и до нас донесся голос Аркадия Столпянского. Громкий, властный, с нотками металла, который всегда заставлял Марфутку вытягиваться во фрунт. Наш уважаемый совладелец и мой официальный жених-абьюзер явно был не в духе.

Как только я успела свернуть и убрать со стола наши таблицы с «черным налом», Аркадий вошел в кабинет. Без стука, заполнив пространство запахом дорогого табака и аурой человека, который привык, что мир вращается вокруг него.

Взгляд гостя сразу упал на книги с доходами, в которых все было шито-крыто, и он прищурился.

— Платон Сергеевич, Лизавета Платоновна, — он коротко кивнул, не снимая перчаток. — Весь город гудит. О «Светском Петербурге» говорят даже в министерствах. Ваши тиражи... они пугают. И радуют, конечно, как совладельца. Но больше пугают.

Он подошел к столу и бесцеремонно заглянул в мои записи. Я вовремя прикрыла ладонью колонку с «тайными взносами» от благодарных клиентов вроде Лопухина. Для Аркадия здесь должна была быть только скучная статистика продаж.

— Кто это пишет, Елизавета? — он повернулся ко мне, и в глазах я прочитала холодное любопытство хищника. — Я читал вчерашний пасквиль про «Грифона». Это не слог вашего отца. И уж тем более не Фомича. Это... остро, дерзко, почти на грани приличия. У вас появился новый автор?

Я мило улыбнулась, приняв вид восторженной дурочки.

— Ах, Аркадий, вы же знаете, как сейчас трудно найти талант! Мы наняли нескольких бедных студентиков из университета. Молодые люди, знаете ли, за тарелку супа и возможность увидеть свое имя в печати готовы на любые лингвистические кувырки. Тренируются. Я лишь немного правлю их неоперившиеся мысли, чтобы папеньку не хватил удар от их либерализма.

Столпянский не сводил с меня глаз. Он явно мне не верил, но и уличить во лжи не мог.

— Студентики, говорите? Хм. Однако эти «студентики» знают изнанку света лучше, чем старые сплетницы. И вот ещё что... — он сделал паузу, прохаживаясь по кабинету. — Я заметил, что вы стали часто бывать в парках, в театрах... И всё время с какими-то странными личностями. Вчера вас видели у пруда с чиновником средней руки. О чём может беседовать дочь издателя с мелкой сошкой из министерства?

Меня обдало холодом. Значит, следит. Мой дорогой Аркадий начал вести свою игру, почуяв, что птичка ускользает из золотой клетки.

— Я собираю материал, — отрезала я, теряя часть своего притворного радушия. — Если мы будем писать только о балах, нас перестанут читать через неделю. Людям нужны герои и антигерои. Чиновник? Он жаловался на несправедливость начальства. Прекрасный сюжет для колонки о «Маленьком человеке в большом городе», вы не находите?

Аркадий остановился напротив меня. В его взгляде промелькнула искра уважения, смешанная с раздражением.

— Вы стали слишком самостоятельной, Лиза. Это опасно. Но раз уж газета так выросла... Мне нужен заказ. Выгодный. Моя мануфактура поставляет сукно для армии, но я хочу выйти на частные заказы для Гвардии. Напишите обо мне. Но не рекламу — ее никто не читает. Напишите... историю. О качестве, о традициях, о том, что Столпянский — это залог чести. Мне нужен крупный контракт до конца года.

Я задумчиво постучала пальцем по столу. Аркадий просил «джинсу» — нативную рекламу в ее первозданном виде. Риск был велик: если я переслащу, читатели почуют подвох. Если откажу, он начнет копать в два раза усерднее.

— Что ж, Аркадий, я подумаю, как вплести вашу честь в канву наших сплетен, — произнесла я с лёгким сарказмом. — Но помните: в моей газете даже святые выглядят капельку грешными. Так им больше верят. Ну и… не поскупитесь на оплату студенческого труда. Сами понимаете, студенты – народ обидчивый!

Когда он ушел, оставив после себя тяжелый запах амбиций, я посмотрела на отца. Тот выглядел озадаченным.

— Лиза, он ведь не отступится. Он не просто хочет прибыли, он хочет контроля.

— Знаю, папа, — я закрыла амбарную книгу и решительно встала. — Но к тому моменту, когда он поймёт, сколько на самом деле стоит «мнение читателей», мы уже будем слишком богаты, чтобы он мог диктовать нам условия. Софья! — крикнула я в коридор. — Собирайся! Нам нужно в кондитерскую на Невском. Говорят, там сегодня видели жену обер-полицмейстера в странном обществе. Нам нужен новый сюжет!

Вечерний Петербург встречал нас перезвоном колоколов и цокотом копыт. Город жил своей тайной жизнью, а я, сжимая в кармане карандаш, чувствовала себя маленьким, но совсем не беззащитным кукловодом. Аркадий думал, что он охотник, но он не учел одного: я пришла из века, где информацией правят смыслы. И я не собиралась проигрывать.

Вечер того же дня обещал быть спокойным, но в нашем доме слова «спокойствие» давно не существовало. Мы сидели в столовой: папенька с довольным видом смаковал наливку, Софья увлеченно обсуждала с Коко новую постановку в театре. Я же была погружена в мысли о своем бытие и, конечно, о заказе моего женишка.

Мирную беседу моих родных и мой личный сплин прервал уже знакомый грохот.

— Триумф! Абсолютный, неоспоримый триумф! — Генерал Почечуев-Задунайский ввалился в комнату, размахивая тростью, на которой был намотан… женский чулок?

— Аристарх Саввич! — папенька поперхнулся. — Это что за трофей?

Генерал бухнулся на стул, сияя, как начищенный медный таз.

— Это, Платон, признание! Гулял я сегодня, как велела Лизавета Платоновна, строго через день. Лицо держал каменное, как у Суворова под Измаилом. И тут — бах! Из окна второго этажа на Мойке падает ЭТО. И записочка: «Грифону моей души.». Лиза, деточка, ты представляешь?! Она назвала меня Грифоном! Я теперь не могу просто по улице пройти, чтобы на меня не оглядывались.

Я не выдержала и прыснула в салфетку.

— Аристарх Саввич, надеюсь, вы же не собираетесь его теперь носить вот так?

— Зачем, ангел мой?! Я его на стену повешу рядом с турецким ятаганом! — генерал грохнул кулаком по столу. — Слушай, Лиза, в следующем выпуске напиши, что Грифон любит… скажем, вишневое варенье. Пусть знают, чем меня заманивать!

— Мы напишем, что Грифон неприступен, как Кронштадт, — ответила я, обмениваясь понимающим взглядом с Софьей. — А варенье… варенье мы оставим прыщавым подросткам. Нам нужен герой без страха и упрёка, а не Карлсон, генерал!

— Карлсон? — на лбу гостя залегла глубокая морщина, а усы заподрагивали в такт какого-то марша, который он, по всей видимости, постоянно напевал про себя. — Это полководец времен Александра Македонского?

— Да, примерно того времени!

Глава 13.

Лето выключилось как-то совершенно внезапно. Вернее, конечно, это уже было не лето, но через пару дней моё утро началось уже не с желтой кисеи оставшихся на деревьях листьев, а с промозглого питерского ливня, который превратил набережные в зеркала, отражающие свинцовое небо.