Господин следователь. Книга 13 (СИ) - Шалашов Евгений Васильевич - Страница 24

— А что у вас за разговор был? — заинтересовался я.

— Антон Павлович считает, то есть, считал, что женщина-врач не способна стать ученым. Дескать — прошло тридцать лет, как женщинам разрешили заниматься медициной, но нет ни одной докторской диссертации женщины. Дескать — сама природа сделал женщину неспособной заниматься наукой. А я его попросила объяснить — как женщина-врач может защитить диссертацию, если ей постоянно ставят препоны? Как можно заниматься наукой, если мужчины изначально не доверяют женщинам? Да в тех же земских больницах жалованье у женщины на треть меньше, нежели жалованье мужчины, причем, они выполняют одну и туже работу.

— Анна Игнатьевна, я же принес вам свои извинения, — занервничал Чехов. — Я и сам много чего не знал. Но после нашего разговора навел справки. Оказывается, есть женщина, защитившая диссертацию[11], есть те, кто написал научные работы.

— Антон Павлович, я ваши извинения приняла, и то, что я только что сказала — это вам не в упрек. Это я Ивану объясняла, из-за чего мы повздорили.

— Ладно, дорогие медики, настоящие и будущие — сменим-ка тему, — предложил я. — Мне интересно— кто еще знает, что за псевдонимами Артамонов и Максимов скрываются Чернавский с Сизневой?

— В «Новом времени» —половина редакции знает, или догадывается. Но в целом, они не понимают — отчего автор не желает раскрыться? Это же не только деньги, но и слава. Некоторые считают, что Артамонов и Максимов — это вообще выдумка. Сидит какой-нибудь студент, за копеечку иностранные рассказы переводит, а Суворин их тискает. Но без вашего разрешения тайну псевдонима не раскроют. Понимают, что сразу из редакции вылетят. Уж на что Буренин…

Антон Павлович хотел употребить какое-то нехорошее слово, но не стал. Я же про Буренина даже не слышал, поэтому пришел на помощь:

— Редиска.

— Редиска? — не понял Чехов. — Почему редиска?

— Редиска, на жаргоне Ивана Александрович означает, что это нехороший человек, — авторитетно пояснила Аня.

— Нехороший — это еще мягко сказано, — усмехнулся Чехов. — Буренин — мерзавец. Он сейчас пасквили на Надсона пишет — мол, симулирует смертельное заболевание, чтобы собрать побольше денег, да пожить на чужой счет, а как поэт он полное — не при барышне будь сказано, дерьмо. Так вот, даже Буренин, которому Суворин прощает все, и тот помалкивает. Знает, о ком можно гадости писать, о ком нет. Максимов и его рассказы о Крепкогорском, «Волшебник Изумрудного города» — это огромные деньги! За эти деньги Суворин не то, что лучшего друга, а мать родную со службы уволит. Но дело-то не только в деньгах. Ежели кто на Максимова замахнется — поклонники Крепкогорского подкараулят и бока намнут. Но самое главное — вас ведь и критиковать-то неинтересно.

— Почему? — удивился я.

— Была против вас парочка статей, ждали реакции, не дождались. И что? Интересно критиковать тех, кто на критиканов обижается, — пояснил Чехов. — Того, кто письма ответные пишет, кто в мировой суд подает, а то и драться приезжает в редакцию. А ни Максимов, ни Артамонов не отвечают — дескать, пишите, не жалко. Дают понять, что критика им неинтересна.

Правильно. Как говорил мой друг, один из авторов АТ — зачем кормить троллей? Им всякий скандал в радость, а тебе потерянное время, и сплошное расстройство.

— Так ни Максимов, ни Артамонов критические статьи не читают, — усмехнулся я.

— У них на то времени нет, — поддакнула Анька. — Дай бог нужные-то книги прочесть, статьи, куда уж нам критику? А мне еще приходится наверстывать то, что раньше не успела прочесть. Какие уж книги в деревне?

— Анна Игнатьевна, вы бы своим крестьянским прошлым не бравировали, — с досадой сказал Чехов. — Для кого другого сойдет, но я-то знаю, как крестьянские девки выглядят. По вам же видно, что у вас и бонны с гувернантками были, и гимназия за спиной.

Ладно, что не сказал, что на Анькиной мордочке среднее образование нарисовано, а ведь мог бы.

Анька не выдержала, уткнулась в мое плечо и тихо захрюкала от смеха. А Чехов, довольный тем, что смог так быстро «расколоть» дворянку, выдающую себя за крестьянку, сказал:

— Нет, я все равно удивляюсь. А вы с кем-нибудь из наших великих переписываетесь? С Толстым там, с Лесковым или с Григоровичем? Можно же с ними познакомиться, пообщаться.

— Великих нужно почитать издалека, — важно сообщил я. — Книги читать, биографии изучать. А познакомишься, пообщаешься, так выяснится, что великий или выдающийся — это какой-нибудь желчный старикашка, а то и просто засранец. Лучше не разочаровываться. А если приличный человек, вроде вас — то к чему у него время отнимать?

Антон Павлович слегка смутился, но разубеждать нас не стал. Пора с окололитературной темы уйти.

— Антон Павлович, вы, давеча, интересовались — какое мне дело поручат? Это из любопытства, или как?

— Да и так, и этак. Нынче в газетах настоящая война развернулась, — пояснил Чехов. — Наше время считает, что Миронович невиновен, а «Новости» стоят на том, что коли сластолюбец и ростовщик, так непременно убийца.

— А наше время — это что за газета? — не понял я.

— А, так это «Новое время». Я уж так говорю — мол, наше время. Еще в медицинских газетах много статей — доктора обсуждают причину смерти Сарры. Задумал я рассказ либо повесть написать, о женщинах-психопатках.

Художественно-литературные издания — так и бог с ними, а вот медицинские газеты — это интересно. Их нужно обязательно отыскать, и внимательно изучить. А вдруг там отыщу нечто такое, что мне поможет в расследовании?

Глава 11

В конном строю

Из-за Чехова вставать пришлось рано, аж в пять утра. Поезд у него в семь, успеет. Леночку будить не стал, Аньку тоже. В конце концов, это мой гость, я его на ночлег оставил.

Прислуга еще только-только растопила печку, поэтому завтрак вышел скромный — яичница и оладушки. Но, ничего страшного, я ему тоже компанию составлю. А потом еще раз позавтракаю, вместе со всеми.

Чехову хорошо — он в поезде доспит, а мне к девяти на службу.

Мне пришлось брать извозчика. Пусть и невелика поклажа, собранная Анькой, но тащить неудобно. В том смысле — что дотащить бы я ее дотащил, не тяжело, но… Форс держать надо, потому что коллежский асессор с корзиной и коробкой — несолидно.

Странное дело — девять утра, а в Окружном суде никого нет. Кивнув удивленному служителю (или швейцару, все время забываю), потащил барахло наверх, в свой кабинет.

С утра расставил на своем новом столе письменные принадлежности, сложил в ящик стола чистую бумагу и попытался вновь изучить дело.

Пошелестел страницами, почесал затылок, а потом отправился искать такого полезного человека, как курьер, которого можно отправить в книжную лавку. И, что удивительно, отыскал. В коридоре подремывал мужичок лет сорока, маленький, в мягкой шляпе и в пальто горохового цвета — безо всяких ассоциаций, просто, как оказалось, цвет очень распространенный.

Выдал ему пять рублей и велел приобрести для господина судебного следователя кое-какие издания: во-первых, «Уложение о наказаниях», а во-вторых — план Санкт-Петербурга. Нельзя следователю без собственного Уложения, а план Питера тоже позарез нужен, потому что полистав дело, понял, что не пойму — что это за улица Болотная, на которой живет Миронович, и где Николаевская улица, на которой снимали меблированные комнаты проходящая по делу Семенова и ее любовник?

Подумав, добавил еще пятерку на «Адрес-календарь Санкт-Петербурга». Вдруг понадобится срочно отыскать какое-нибудь учреждение, уточнить чью-то должность.

Сам вернулся в кабинет, опять погрузился в бумаги.

Внезапно открылась дверь и в кабинет влетела Анька с картонной коробкой в руках, за которой мчался служитель, исполнявший функции швейцара.

— Барышня, барышня, к господину следователю по важнейшим делам нельзя без предварительной записи, — бормотал дядька.