Лекарь Фамильяров. Том 10 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 49

Голова тем временем выкладывала факты в столбик. Пчела с пасеки Панкратыча, я видел её в такси, потом выпустил её из папки в кабинете Гундосова. Пасека стоит в сорока километрах от этого зала.

Рабочая пчела от родного улья дальше десяти километров не уходит, это знает любой, кто хоть раз держал в руках учебник. Пчёлы не катаются в такси и не ночуют в папках с документами. А главное, пчёлы не находят нужного человека в чужом районе через сутки после расставания.

По отдельности каждый пункт ещё можно было списать на случайность. Они складывались в сумму, у которой случайностей не бывает.

Я медленно, без единого резкого движения, поднял руку и подставил открытую ладонь.

Пчела снизилась и села. Спокойно, по центру ладони, как садятся на законное место. Ее лапки щекотнули кожу, крылья сложились, и некоторое время мы провели в этом странном рукопожатии.

Потом я так же медленно начал сводить пальцы.

Она взлетела в последний миг, когда свод ещё оставлял щель. Без паники и мечущихся зигзагов, одним точным свечным взлётом, набрала высоту под потолок, на предел досягаемости, и повисла там. На ладонь она больше не села.

Я вытер ладонь о джинсы и набрал Панкратыча.

— Миша! — рявкнула трубка сквозь стук молотка. — Чего стряслось?

— Семён Панкратыч, у меня тут ваша пчела.

— Какая пчела?

— С пасеки. Увязалась когда приехал к вам с документами. Летает по клинике.

В трубке замолчали. Потом, фоном, пошёл сосредоточенный счёт, с той стороны пересчитывали в уме хозяйство, ульи и рамки.

— Не сбегала… вроде… — произнес он с сомнением, которого я от Панкратыча никогда не слышал. — Мои все при делах были. Не ну, я, конечно, пересчитаю, — сказал он таким тоном, что я не понял, шутит он или нет. — Но вряд ли хоть одна нормальная улетела бы далеко от своих. Миша, ты там это… присмотрись. Пчела зря за человеком не пойдёт.

— Присматриваюсь я.

Мы попрощались, я остался стоять со телефоном и очень неприятной арифметикой. Пасечник не признал пчелу.

Версия «безобидная попутчица» рассыпалась в пыль, и на её месте ничего не осталось, кроме открытого вопроса, висевшего сейчас под потолком приёмной крошечным силуэтом.

Список тех, кому я успел наступить на интересы, к этому августу читался как телефонный справочник. Мажоры через дорогу, Синдикат с его любопытством, и это только верхние строки. Кто из них умеет делать пчёл, я не знал, и это было самым неприятным пунктом.

Мало ли, чьи это глаза.

Я принял единственное разумное решение, вести себя естественно. Без лишних слов вслух и резких движений, взглядов вверх чаще необходимого. Потому как поймать её была не самая простая задача. Да и мне хотелось посмотреть, что она будет делать дальше. А на нашем празднике она особо напакостить не могла.

Когда я вернулся к переезду, пчела висела над всем, как самый маленький дрон, на самой долгой батарейке.

К вечеру хаос улёгся, мебель встала по местам, старый зал впервые выглядел холлом, команда разошлась отсыпаться перед фестивалем. Пчела провожала каждого до дверей и оставалась при мне до самого закрытия.

Утро фестиваля началось в шесть и сразу со всех сторон.

Двор преображался на глазах. Ребята Алишера, оставшиеся «по дружбе» ещё на день и отдохнуть, собирали навес над пятачком для лекции.

Саня с Ксюшей растягивали между деревьями гирлянду, закупленную им ещё позавчера, спорили о провисе с точностью до сантиметра.

Столики Марины встали вдоль стены дома, накрытые клетчатыми скатертями, а на углу двора развернулась выездная стойка Василисы, с меловой доской, на которой уже стояло каллиграфическое «Кофе. Какао. Спросите про сироп дня».

Погода подписалась под мероприятием без замечаний, небо было светлое, с лёгкими перьями облаков, и даже ветер работал на нас, снося запах выпечки в сторону улицы, на прохожих. Лучшей наружной рекламы не купишь ни за какие деньги.

Стену историй монтировали у самого крыльца, на видном месте. Ксюша выравнивала фотографии, «до» слева, «после» справа, и под каждой парой висела табличка с короткой историей, в три строки, по её собственному редакторскому стандарту.

К восьми с двух направлений прибыла сдоба.

С одной стороны Любовь Степановна развернула свои пирожки, на вышитых полотенцах. С другой во двор вошли Панкратыч и Валентина Степановна.

Они вошли парой, он нёс короба, она командовала укладкой.

Пироги у Валентины были высокие, глянцевые, с защипами, и между двумя точками углеводного счастья двор оказался обречён ещё до открытия ворот.

Олеся пришла вместе с Мариной, к накрытию столиков, и слово, данное позавчера на кухне, сдержала по всем пунктам. Платье было летнее, василькового цвета, волосы собраны так, как она собирает их только по большим дням, и, увидев её через двор, я честно выполнил свою часть уговора, устоял.

С усилием, которое она считала с моего лица через тридцать метров и которым осталась, судя по улыбке, полностью довольна.

— Гостья, — представилась она, подойдя, и выдала мне эклер с подноса первым, вне очереди. — Прошу любить. Хозяйничай, я сегодня любуюсь.

Денисов у крыльца выездной развернул столик записи, с журналом, бланками и переносной кассой, надел поверх рубашки бейдж «Администратор», отпечатанный, судя по шрифту, лично Ксюшей.

Аркадий приехал ровно к десяти, как записал в блокноте.

Он выгрузил из багажника плоские оцинкованные лотки и разложил их по разметке, сосредоточенно колдуя над каждым брикетом, на коленях, с термометром и мерной плошкой. На вопросы он отвечал не сразу, с рабочей задержкой, его руки были заняты главным, я узнавал в нём будущего Аркадия всё отчётливее с каждым часом.

Дальше пошли тихие вводные, вполголоса, по одному адресату за раз.

Паскалю, дремавшему в тени стеллажа, я сказал два предложения:

— Увидишь пчелу — не трогать. Только смотреть, куда летает и к кому.

— Понял, шеф, — Паскаль перетёк в цвет забора и пропал из видимого спектра, разведка ушла в поле.

Пуховик заступил на периметр, в парадной шлейке, двинулся вдоль ограды неспешным караульным шагом, при котором гости чувствуют себя под надёжной охраной.

«…хожу… смотрю… пчелу тоже смотрю…»

— Смотри, — согласился я вполголоса. — Её особенно.

Смолина прибыла к девяти, с лекционным листом в файле и в белом халате, отглаженном до состояния парадного мундира. Волновалась ли она перед первым публичным выходом, по ней прочитать было невозможно, но лист из файла она за утро доставала и убирала обратно несколько раз.

С Феликсом перед открытием случилась драма, обещанная ещё позавчера.

Любовь Степановна подошла к жёрдочке с алой атласной лентой и намерением, отменить которое не смог бы и президиум. «Птичку приодеть» она собиралась всерьёз, и весь посвящённый состав замер, наблюдая, как комендант объекта, боевая единица, сидит и терпит, пока ему на шею повязывают бант. Бант вышел пышный, с двумя петлями. Феликс перенёс процедуру с достоинством, только зрачки его сузились до размеров, при которых я всерьёз опасался за дальнейшее существование нашего нового администратора.

— Красавец! — умилилась Любовь Степановна и отбыла к пирожкам.

«Красавец» досидел, пока она скроется, посмотрел на меня одним глазом, и в этом взгляде читался рапорт о неуставном обмундировании, поданный разом по всем инстанциям. Снимать бант он, что характерно, не стал. Праздник есть праздник.

Феликс занял позицию наблюдателя-распорядителя на верхней перекладине навеса, с осанкой маршала в опале и алым бантом на шее. Парад его мечты уходил из-под его команды, страдал он молча, с достоинством, только грудь держал так, что перекладина поскрипывала.

А над разметкой парадного круга, на высоте третьего этажа, неподвижно висела пчела.

Висела она ровно по центру маршрута, как вешают камеру над стадионом, и у меня было стойкое ощущение, что генплан мероприятия уже отснят, изучен и подшит. Я поймал себя на том, что последние вводные раздаю тише обычного, и усилием воли вернул голосу нормальную громкость.