Лекарь Фамильяров. Том 10 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 40

Со стороны жёрдочки раздался хруст. Феликс, при Любови Степановне безмолвный, выпятил грудь с такой силой, что под ним скрипнула перекладина. Его глаза горели. Он уже видел эту колонну, я читал это по осанке, видел себя во главе, в фуражке, принимающим равнение, и, кажется, где-то в его мысленной картине присутствовал белый конь.

Я подошёл к жёрдочке и сказал тихо, в полголоса:

— Ты — наблюдатель-распорядитель. Смотреть можно, комментировать вслух нельзя.

Феликс издал сдавленный звук. В этом коротком звуке уместилось крушение всех маршальских амбиций разом, и мне стало его по-настоящему жаль.

Грудь, впрочем, он не опустил. Наблюдатель-распорядитель тоже звание. К вечеру, я был уверен, в его внутреннем уставе эта должность обрастёт полномочиями, нашивками и правом досмотра, но это была уже забота вечера.

Перед самым открытием, когда стрелка подползала к десяти, Денисов отошёл к окну и озвучил то, что висело в воздухе всё утро, Пока Любовь Степановна не слышит

— Михаил Алексеевич, праздник прямо под окнами Флаберовичей. Они же из шкуры вон вылезут, чтобы нам всё испортить.

— Отменять ничего не будем. Будем учитывать, — сказал я и дальше говорил уже в рабочем шифре, коротко, по позициям. — Паскаль в день праздника отвечает за скрытое визуальное наблюдение. Пуховик патрулирует периметр у толпы, в парадной шлейке, гостям так спокойнее. Свои знают, куда смотреть.

Пуховик, лежавший у стены, поднял голову на своё имя и посмотрел на меня долгим внимательным взглядом.

«…буду ходить… смотреть чужих… праздник охранять, да?..»

— Да, — сказал я ему, и барс уложил голову обратно с достоинством зверя, получившего официальное назначение.

Денисов, понявший всё, коротко кивнул и сделал в блокноте пометку, которую я со своего места не разглядел, но заголовок у неё наверняка был «безопасность».

Арифметика тут была простая, я прогнал её про себя ещё раз, для порядка. У соседей оставалась неделя-полторы до отъезда с кассой, самый разгар сбора сливок, каждый день у них расписан под предоплаты.

И ровно в этот разгар у них под окнами разворачивается наш шумный честный праздник, дармовой для гостей, с толпой, прессой и парадом спасённых зверей. Такой праздник у них под окнами читается звонкой пощёчиной, при всём квартале, и не ответить на неё они не смогут.

Значит, ответят. Значит, будем встречать. Всё как обычно.

Часы над стойкой дошли до десяти, и в дверь уже заглядывала первая хозяйка с переноской. Смолина ушла в смотровую, Любовь Степановна заняла пост у регистратуры, штаб растворился в рабочем дне.

День покатился штатно.

Из смотровой ровным метрономом шёл голос Смолиной, диагноз, назначение, контроль через неделю. В зале Любовь Степановна принимала народ по своей системе, мужика с ротвейлером размером с телёнка она назвала «сыночком» и всучила ему леденец, и мужик, судя по лицу, впервые за много лет почувствовал себя в поликлинике хорошо.

Один случай в этом потоке заслуживал сноски. Дама принесла хомяка «на прививку от всего», Смолина ровно объяснила, что «от всего» медицина пока не завезла, и предложила осмотр. Хомяк оказался здоров, дама уходила слегка разочарованная, зато с памяткой по кормлению, и Любовь Степановна на прощание вручила ей леденец, отчего баланс в природе восстановился.

Саня отбывал в одиннадцатом часу, с рюкзаком, пустыми вёдрами и наличными под отчёт, пересчитанными Денисовым дважды.

— Помни, — напутствовал я его у двери, — интеллигентнейшие люди, академическая среда. Веди себя прилично.

— Обижаешь, шеф, — Саня поправил лямку и приосанился. — Я в академической среде как рыба. У меня пятёрка по биологии была. В восьмом классе.

— И торговаться не вздумай, — добавил я вслед. — Эти люди не торгуются, они обижаются.

— Понял. Не торговаться. Обаять и купить.

Адрес и телефон Щеглаковых я вбил ему в навигатор, дважды проверив, и вслед подумал, что зря, наверное, волнуюсь. Дорога одна, семья приличная, товар мирный. Что там может пойти не так.

С этим боевым багажом он и отбыл.

А я сел за телефон, согласовывать перекрытие части двора, и узнал о родной управе много нового. Например, что в отделе благоустройства существует телефон. И что существует он, судя по всему, в виде музейного экспоната, трубку там не брали принципиально, я слушал длинные гудки на четырёх заходах, с интервалом в двадцать минут, и на четвёртом заходе сдался.

— Разведка ногами, — сказал я вслух и пошёл одеваться.

До управы было пятнадцать минут пешком, мимо булочной и сквера, где на лавках заседал пенсионный парламент района. Проходя, я поймал на себе пару взглядов и обрывок фразы

«…вот этот, который зверей», сарафан Любови Степановны, судя по всему, уже вышел на проектную мощность, хотя объявление она сделала три часа назад.

В коридоре первого этажа, между стендом «Наши ветераны» и графиком приёма граждан, обнаружился пыльный стенд «Образцы документов», и на нём, под стеклом, висело то, что мне требовалось, перечень бумаг для согласования дворового мероприятия и образец заявления. Я педантично отфотографировал всё, лист за листом, и вернулся в клинику.

В клинике меня встретил вопросительный взгляд.

— Дозвонились?

— Дошёл. Телефон у них декоративный.

Ксюша посмотрела фотографии, хрустнула пальцами и достала чистые бланки.

Заявление она переписала точь-в-точь по образцу со стенда, слово в слово, с теми же отступами, вложила в файл, файл в папку, к папке приложила копии учредительных, договор аренды и схему двора с разметкой. Папка вышла пухлой и убедительной.

— С такой папкой не отказывают, — сказала Ксюша с гордостью мастера.

Я кивнул.

— С такой папкой хоть на лицензию подавайся, — добавила она и тут же сама себе кивнула. — Кстати, о лицензии. После праздника возвращаемся к пакету, у нас там подпись висит.

— Помню, — сказал я. У нас там висела не просто подпись, у нас там висела Комарова, но этот узел я собирался развязывать после открытия, по одному фронту за раз.

Знала бы она, куда я эту папку несу.

Кабинет благоустройства сидел в конце коридора, за дверью с табличкой «Ведущий специалист В. С. Гундосов», и внутри этого кабинета время остановилось году примерно в девяносто седьмом.

Вдоль стен стояли шкафы с грамотами и подшивками, на подоконнике доцветал столетник в горшке, обёрнутом фольгой, а за столом, под лампой с зелёным абажуром, восседал сам Виктор Степанович, в нарукавниках, с очками на кончике носа. На столе царил порядок маниакальной выверенности, карандаши по росту, степлер параллельно краю. И на стене, единственным цветным пятном во всём этом царстве, висел перекидной календарик с котятами, август был представлен рыжим, спящим в цветочном горшке.

Очередь к нему отсутствовала, что могло означать либо образцовую работу отдела, либо полную бесперспективность обращения, и по опыту двух жизней я поставил на второе.

Я поздоровался, изложил суть и положил перед ним нашу папку.

Гундосов взял заявление двумя руками, отодвинул на длину вытянутых рук и стал читать. Читал он долго, шевеля губами на сложных местах, и с каждой строкой лицо его приобретало выражение глубокого, выстраданного удовлетворения.

На столе у него, рядом со стопкой входящих, парила кружка с растворимым кофе, и по кольцам на её стенках читался стаж этой кружки, никак не меньше десяти лет верной службы.

— Форма старая. Не по ГОСТу. Надо было с сайта нашего скачивать, там актуальная.

Некоторое время я дышал по методике, которой учат хирургов перед двенадцатичасовыми операциями. Заявление лежало перед ним идеальное, переписанное каллиграфом со священного стенда его собственного учреждения, слово в слово.

— Так она у вас на стенде в коридоре висит! Слово в слово! Нахрена она там висит тогда?

Гундосов посмотрел на меня без обиды и интереса. Потом молча поднялся, одёрнул нарукавники и вышел в коридор. Я пошёл за ним.