Лекарь Фамильяров. Том 10 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 2

Ксюша, пришедшая на десять минут раньше меня, стояла посреди этого шелеста и не верила глазам. Я встал рядом и присоединился.

Очередь из семи человек с переносками сидела по стульям ровно, как в элитной стоматологии, листала журнальчики и разговаривала вполголоса.

Телефон не разрывался трубка снималась на втором гудке, и голос Любови Степановны выпевал в неё, с мягким ростовским «г», «Пет-пункт Покровского, слушаю вас, золотце».

Карточки на день стояли на стойке, подобранные по времени записи, стопочкой, уголок к уголку. Рядом с клавиатурой, которой Любовь Степановна пользовалась двумя пальцами и с явным снисхождением, лежала общая тетрадь в клеёнчатой обложке.

— Любовь Степановна, — Ксюша указала на тетрадь с осторожным любопытством. — А это у вас что?

— Та это я для себя, деточка, — Любовь Степановна разгладила обложку ладонью. — Записываю, шоб в голове порядок был. Компьютер ваш хороший, но тетрадочка-то не зависает.

Крыть было нечем. За четырнадцать лет регистратуры этот аргумент, подозреваю, был проверен всеми способами, какие только может предложить районная поликлиника.

Любопытная деталь, «сыночком» в этом заведении к вечеру побывали все, включая курьера и кота из седьмой карточки.

Все, кроме меня. Мне сегодня с первого рабочего досталось церемонное «Михал Алексеич», произносимое с точно отмеренным уважением к должности, и я оценил, субординацию этот одуванчик чувствовал корнями. А не как вчера.

Работала она негромко и непрерывно. Пациентов принимала по одной ей понятной системе, мужчинам «сыночек», женщинам «доця», владельцу скандального вида, пришедшему без записи, было сказано «сядь тут, золотце, я тебя между своими протисну», и скандальный вид сел и растворился в благодарности. К десяти утра из подсобки был выловлен Саня, тащивший стеллаж, остановлен посреди приёмной и лично снабжён пирожком из судка, принесённого из дома.

— Ешь, сыночек, — сказала Любовь Степановна с ноткой скорби. — Худенький какой, замученный. С печёнкой пирожок, домашний.

Саня, который завтракал дважды, посмотрел на меня глазами, полными счастья и лёгкой паники, сказал «спасибо, тёть Люб» и был отпущен. Пирожок исчез в нём по дороге до стеллажа.

— Вот повезло же нам, а? — шептала мне Ксюша в коридоре, светясь. — Я боялась, будет муштра, порядки наводить начнёт, а она смотрите какая! Никакой тирании, один сплошной позитив!

Я кивал и помалкивал. Позитив на стойке тем временем разворачивал сети.

К обеду выяснилось, что Любовь Степановна знает по именам половину сегодняшней очереди, помнит клички всех зверей, прошедших через стойку, а заодно осведомлена, что у дамы со шпицем муж уехал «на севера», что хозяин скандального вида в разводе и потому нервный, и что кошку Дуську из третьей карточки в прошлом году лечили от цистита, «а он у неё, золотце, от сквозняка, вы окно на кухне заклейте».

— Откуда?.. — только и спросила Ксюша.

— Та люди ж сами рассказывают, — Любовь Степановна невинно похлопала глазами. — Я ж только слушаю. Сидишь, слушаешь, оно само и складывается.

Досталось от неё, как выяснилось, не только Сане. Денисова, вышедшего к стойке за карточкой, она оглядела и вынесла вердикт: «Умный, сразу видно. А бледный. Борща бы вам, сыночек».

Денисов унёс карточку в смятении. Со Смолиной вышло иначе, эти двое обменялись одним взглядом, коротким, как рукопожатие, и разошлись, безошибочно опознав друг в друге людей, у которых на рабочем месте порядок.

«Докторша у вас строгая, — уважительно сообщила Любовь Степановна Ксюше. — Это хорошо, шо строгая. При строгих докторах люди дольше живут».

Я сделал себе мысленную пометку, уже без всякой иронии, разведсеть на стойке развёрнута за четыре часа, агентура вербуется пирожками. Идеальный кадр. Через месяц она будет знать про этот район больше, чем участковый, и я собирался этим пользоваться.

Режим тишины при новом сотруднике работал образцово. Феликс после ночного дежурства спал на жёрдочке с исключительной натуральностью, вплоть до похрапывания, в котором очень внимательное ухо различило бы мотив строевой песни. Паскаль прикидывался обоями так самозабвенно, что на него дважды пытались повесить календарь.

Обед прошёл под знаком бюрократического счастья.

Денисов сиял. Перед ним на столе в подсобке лежали плоды утреннего подвига, журналы учёта эфирно-активных препаратов, переписанные по новой форме от первой до последней строки, и лист старой маркировки, снятой с холодильников, уже с наклеенной поверх новой, с цветовым кодом, с подписями в нужных графах.

— Вы посмотрите, какая форма, — говорил он с нежностью, листая журнал. — Нет, вы посмотрите. Графа сверки с датчиком, графа ответственного, отдельная графа на отклонения. Дикая, конечно, форма, избыточная, половина листа уходит на подписи. Но какая логика внутри! Наконец-то документация как у людей, а не как у ветеринаров.

— Кирилл, ты сейчас оскорбил всю отрасль, — ответил я.

— Отрасль меня простит, я ей журналы переписал с запасом до крайнего срока, — Денисов бережно закрыл гроссбух. — И вот ещё, Михаил Алексеевич, я тут заодно, раз уж в регламенты залез…

Он выложил на стол распечатку, десятка полтора листов, с закладками и подчёркиваниями.

— Требования к лицензированию ветеринарных клиник. Полный перечень. Я пока по диагонали прошёлся, но уже вижу, перечень большой, однако структурный, по блокам. Помещения, персонал, оборудование, документация. Если решение принято, надо начинать собирать сейчас, часть справок делается неделями.

— Решение принято, — сказал я. — Копай, Кирилл. Только предписание сперва закроем.

После обеда пришёл транспорт от Гольдмана, фургон с аккуратными ящиками, одиннадцать мест лабораторного комплекта и центрифуга отдельно, в персональном коробе с поролоном.

Денисов принимал по описи с таким лицом, что водитель фургона дважды спросил, всё ли в порядке, и не поверил, что это от удовольствия. Ящики встали в малом зале, на размеченные Ксюшей места, ровными рядами.

Водитель, прощаясь, передал на словах, Давид Маркович велел кланяться, поздравить с пополнением парка и напомнить, что его двери для Михаила Алексеевича всегда открыты. Я поблагодарил и подумал, что двери Давида Марковича открываются, как правило, в обе стороны, и запомнить это стоит крепко.

К четырём часам всё было готово, вплоть до отчёта по форме. Команда ходила по клинике с гордо поднятыми головами, пусть приходит, придраться не к чему.

«Никогда не зарекайтесь», — хотел сказать им я. И не сказал. Пусть походят гордые, вечер всё равно всех уравняет.

Комарова пришла в семь, за час до закрытия, как и было указано в предписании, приёмка устранения.

Принимала она долго. Вдумчиво.

С удовольствием, которое не афишировалось, но и не пряталось. Журналы были пролистаны от корки, графы сверены с регламентом, разложенным тут же на стойке, наклейки на холодильнике изучены с фонариком, на расстоянии ладони.

По температурному датчику она прошлась дважды, сверяя показания. Флаконы в холодильнике были пересчитаны поштучно и сверены с журнальным остатком, и когда счёт сошёлся, Комарова, по-моему, испытала мимолётное разочарование.

Мы стояли и смотрели. Придраться было не к чему, мы это знали, она это поняла почти сразу, но процедуру всю довела до конца, не сократив ни одного пункта.

— Устранено в полном объёме, — сказала она наконец и заполнила акт. — В срок. Подпишите здесь и здесь.

Я подписал. И вот тут, с формальной частью покончив, Антонина Викторовна начала бенефис.

Голоса она не повышала ни разу. Вся программа шла на елейной интонации, вполголоса, доверительно, и от этой доверительности у меня между лопатками образовался устойчивый холодок.

— А у вас, смотрю, напротив коллеги снова открываются, — сказала она, убирая акт в папку не глядя на меня. — Солидное учреждение. Полная лицензия, всё оборудование новое, инвесторы серьёзные. Персонал, говорят, из лучших клиник переманивают. Конкуренции не боитесь, Михаил Алексеевич?