Лекарь Фамильяров. Том 10 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 15

Якубс вёл шоу профессионально, с оттяжками и паузами, но взгляд его раз за разом простреливал зал по одной и той же трассе, и трасса кончалась на мне, стоящем в первом ряду с бокалом и без единой тревожной складки на лице. Его отрепетированный восторг подсыхал, как гипс, пятнами и неровно.

Флаберовича я нашёл у дальней стены. Он стоял вне света, наблюдателем собственного праздника, и смотрел туда же, куда Якубс. Я поймал момент, когда картинка у него досчиталась. Никто не вбежал и не рванул шлейф, капкан щёлкнул дужками по пустому воздуху.

Тень разочарования прошла по холёному лицу и была мгновенно стёрта. Но мне хватило и этого. Значит, я всё понял правильно.

Шампанское в моей ладони тем временем согрелось, и желудок, существо без чувства момента, напомнил, что канапе я так и не попробовал, обед же остался в другой эпохе, часов восемь назад. Организм относился к драматургии вечера сугубо утилитарно.

Капсула свела волну.

Свечение собралось к позвоночнику, прошло последним долгим переливом от загривка к хвосту и погасло, купол наполнился тёплым светом. Замки щелкнули, створки разошлись. Кот приподнялся на ложементе и потянулся, всем корпусом, от подушечек до кончика хвоста. Зевок вышел на весь зал.

Овации ударили такие, что струнный квартет в углу переждал их, опустив смычки.

— Третий уровень, дамы и господа! — Якубс воздел руки. — Подтверждено телеметрией! Наш первый выпускник!

Кота торжественно, на вытянутых руках, снесли с подиума и вручили даме в жемчуге. Дама плакала в голос, не стесняясь, прижимала зверя к парадному платью, и кот снисходительно терпел, оглядывая публику с её плеча. Якубс над ними ораторствовал про новую эру, фотограф ловил ракурсы, жемчуг на шее дамы подпрыгивал в такт всхлипам.

Я смотрел на эту картину и старался сохранить лицо. Ей сегодня подарили счастье в кредит, под процент, о котором не написано ни в одном их буклете, и срок первого платежа я знал с точностью до недели.

Их праздник состоялся.

Пока.

Роль гостя следовало доиграть до конца, и я направился к подиуму, где хозяева принимали поздравления. Вежливая улыбка, полупоклон, бокал в левой руке.

— Прекрасная техника, господа. Впечатляет. Позвольте осмотреть пациента? Исключительно профессиональное любопытство.

Пауза вышла короткая и очень насыщенная.

И их прорвало.

— Ник, ты слышал? Рили?

— Кэжуал наглость, Лекс!

— Этого… лепилу — к нашему эксклюзивному пациенту? Коновала из будки напротив⁈ Мадам, ни в коем случае не показывайте ему зверя, он вам насчитает диагнозов на стоимость своей аренды!

Дама в жемчуге послушно изобразила презрительную гримасу и прижала кота крепче. Кот на всё это выдал единственное честное мнение в радиусе подиума, зевнул мне в лицо и отвернулся досыпать. Зал вежливо захихикал над шуткой хозяев, смешок пошёл кругами, как по дежурной команде.

А я усмехнулся. Искренне, тепло, с полным пониманием происходящего, и по тому, как дрогнул у Якубса уголок поставленной улыбки, стало ясно, что усмешка легла точнее любой отповеди. Манерный дуэт рассказал мне больше их пресс-релизов. Изображать спокойных соседей им надоело за один вечер. Они были злы, злость искала выход и нашла его в «лепиле», а злятся так люди, у которых сорвался план.

— Как скажете, господа. Моё дело, предложить.

Я отошёл, не ускоряя шага.

У колонны, чуть в стороне от общего сияния, стоял Мордвинов. С бокалом, в смокинге, без единого слова за весь эпизод, только со взглядом человека, который такие сцены читает с листа и ходит на вечера ради них. Поймав мой взгляд, Виталий Андреевич чуть наклонил голову. Я ответил тем же. Пояснений эта партия не требовала ни одному из нас.

Даму с рыжим я встретил ещё раз, у выхода из зоны поздравлений, их вели фотографироваться на фоне вывески. Поравнявшись со мной, кот вдруг развернулся на её плече и потянулся носом к моему рукаву, длинно, с прищуром. Дама отшатнулась, будто я был заразен, и унесла его к фотографу.

«…знако-омый запах… правильный…»

Запоминай, рыжий. Адрес через дорогу, приём по записи.

Денисова я нашёл у дальнего столика, при блокноте и нетронутой тарталетке.

— Пока вас не было, я дописал, — он показал разворот, столбики его почерка стояли как строевая рота. — Капсула, три стойки, силовой шкаф. По компоновке и классу выйдет миллионов пять, не меньше, наш эфирограф рядом с этим скромный труженик. И всё это, Михаил Алексеевич, собрано без аварийного контура. Пять миллионов на золото и ни копейки на страховку чужой жизни.

— Записал, вот и хорошо. Пригодится. А теперь слушай вводную, — я говорил вполголоса, развернув нас обоих лицом к витринам. — Работаем тихо. Внимания не привлекаем, открытие не срываем. Охрана тут своя, пресса своя, и я не знаю, сколько заготовок ещё лежит у них по ящикам. Идём по нашему плану, без импровизаций. Смотри дальше и записывай.

— Есть смотреть, — Денисов раскрыл блокнот.

Ход первый сделался у витрин сразу. Ирэна Львовна как раз закончила очередную ячейку вместе с очередным халатиком, и я подошёл со своим светским бокалом.

— Как вам вечер, Ирэна Львовна?

— Познавательный, — Штерн смотрела на витрину, на меня она взгляда не тратила. — Богатый ассортимент. Пожалуй, чересчур богатый для заведения, которое только открылось. Линии, Михаил Алексеевич, так быстро не рождаются. Линию выращивают десятилетиями, уж я-то знаю, чего это стоит.

— Не смею мешать, — сказал я и отошёл.

Дальше пошла её фирменная тихая работа, шумиху на весь зал Штерн не поднимала никогда. Она двигалась вдоль ячеек с молодняком и задавала вопросы, прицельные и ядовитые, вполголоса.

— Производитель линии, полное имя, будьте любезны. Реестр государственный или свой, карманный? Тесты собственной лаборатории, прелестно, а лаборатория аккредитована кем?

Халатики бегали за старшими халатиками, старшие за администратором. Пара средних лет у ячейки с серебристым щенком, послушав это через плечо, переглянулась и отошла от витрины «подумать». Триста восемьдесят тысяч задержались в чьём-то кармане до лучших времён.

У соседней ячейки молоденький халатик попытался вернуть инициативу и завёл про эксклюзивное поголовье. Штерн выслушала, поправила на нём перекошенный бейдж и попросила показать ветеринарный паспорт.

— Паспорт, молодой человек, синенький. Рекламный буклет оставьте себе. Халатик ушёл за паспортом и в обозримом будущем не вернулся.

Семена были посеяны и полива уже не требовали.

Ход второй нашёл меня сам, взглядом через зал.

Комарова стояла у своей колонны с нетронутым бокалом, мы посмотрели друг на друга по всем нормам светского безразличия. Со вчерашнего дня в её взгляде прибавилось.

Там лежало понимание, капкан она разглядела тоже. Возможно, знала о нём заранее, проверить я этого не мог и не пытался. Зато твёрдо знал другое, запрос нашего учреждения лежал в её отделе под входящим номером, срок ответа шёл, и по тому, как быстро Антонина Викторовна отвела глаза, бумага эта жгла папку изнутри.

К ней подплыл старший халатик с подносом, предложил шампанского посвежее. Комарова отказалась одним движением пальца, и халатик отчалил с поспешностью. Вчера ей здесь было по-свойски. Сегодня между нею и хозяевами появился зазор, тонкий, почти незаметный, но я всю жизнь зарабатывал тем, что замечал зазоры.

Сорвать им открытие не получилось. Но фигуры стояли на доске и играли сами. А урожай предстояло собирать не сегодня.

Уходили мы в середине общего разъезда, по этикету.

У дверей гостей провожали хозяева, и мне достался лично Флаберович. Маска соседа сидела на нём уже как влитая.

— Спасибо, что почтили нас своим присутствием, сосед, — прозвучало тепло на публику.

Рукопожатие он придержал и добавил вполголоса, только для двоих:

— Понравилась программа, Михаил Алексеевич?

— Очень. Особенно режиссура.

Пауза. Обмен улыбками ювелирной выделки. По его глазам я читал ровно то же, что он читал по моим, этот раунд никто не выиграл, и мы оба это понимали.