Речной Князь 6 (СИ) - "Afael" - Страница 44

Путята помолчал. Шёпот. Всегда этот шёпот — в каждом осаждённом городе, в каждую последнюю ночь, и всегда находятся эти десять человек у Гончарного конца. Своим умом дошли или подсказал кто?

— Пусть сидят. Утром разберём. — Он поглядел на восток. Небо над лесом ещё стояло чёрное, но черноте этой оставалось недолго. — Иди, Твердило. Подымай сменных. Есть у нас немного времени.

Сотник ушёл. Путята остался у зубца.

Ну что, старый. Вот и вся твоя служба, вот и весь итог: стена да утро, до которого лучше бы не досыпать. Он потрогал рукоять топора и оскалился в темноту, туда, где горели чужие костры.

Приходите, гости. Затворы у нас худые, зато угощение доброе. Кому-то из вас до полудня тоже не дожить.

А с реки, снизу, из-за мыса, потянуло вдруг ровным, низовым ветром, в сторону плотины.

Ветер окреп.

Путята почуял его щекой и удивился. Такой ветер в эту пору редок, и добра от него городу не было никакого, потому что по такому ветру глебовским стругам сподручней подходить к стене. Он поглядел на реку и уже отворачивался, когда глаз зацепил движение.

Снизу, из-за тёмного мыса, по воде шли паруса.

Он сощурился. Четыре. Шли вразброс, веером, и шли ходко — ветер нёс их прямо на плотину. Путята решил было, что это Глебово подкрепление подтягивается к утру, и в груди стало ещё на камень тяжелее. А потом он разглядел, что струги битые. Борта у них были ободраны, у одного зияла дыра над самой водой, и палубы…

Палубы стояли пустые. Только на корме каждого чернела одинокая фигура у правила.

— Твердило, — позвал он, не отрывая глаз. — Поди сюда. Глянь.

Сотник подошёл, глянул — и замер.

— Это чего ж такое, воевода? Куда они?

— В плотину идут, — сказал Путята медленно, ещё сам себе не веря. — Прямо в лоб идут.

— Так там же… — Твердило осёкся. Дошло и до него.

По стене уже поднималось. Кто-то увидел, ткнул соседа, сосед третьего, и вдоль всего боевого хода зашуршало, забормотало, полезли к зубцам заспанные головы. Гюрята прибежал со своими стрелами в охапке и втиснулся рядом.

— Дядька Путята! Чьи это⁈ Наши⁈

Путята перебрал в голове всех, кого мог, — и никого не нашёл. У соседей флота нет. Володетели за лесами, им до Устья дела нет. Низовые городки сами под Глебом стонут. На всей реке некому — а вот же они, идут, четыре битых струга под парусами, и с плотины их уже увидели. Там ударило било, раз, другой, и по настилу забегали огни.

А потом над водой полетела песня.

Далёкая, рваная ветром, — но ветер нёс её к стене, и Путята расслышал. Пели с тех стругов. Несколько глоток, вразнобой, зло и весело, как поют на последней гулянке. Слов было не разобрать, кроме одного, которое вылетало в конце и катилось по воде.

«…ворона-а-а!»

Рядом кто-то из ополченцев мелко закрестился.

— Смертники, — сказал Твердило сипло. — Воевода, это ж смертники. Они ж горелые идут, гляди — дымят!

Дымили. Теперь Путята видел, что над стругами вставал чёрный, жирный дым, и под дымом по палубам ползло рыжее. Четыре подожжённых струга с песней шли в глебовскую плотину, и на каждом стоял у правила живой человек и правил в самую гущу.

Стена молчала. Люди стояли у зубцов и молчали, потому что на такое молиться и то не сразу сообразишь.

Первый струг вошёл в середину плотины. Сухой, страшный треск долетел до стены через вздох, как кость об колено. За ним второй ударил левее. Третий воткнулся в правое крыло. Четвёртый дошёл до края, где плоты, и ткнулся там. Фигуры посыпались в воду за миг до ударов — Путята видел, как они прыгали, и поймал себя на том, что шепчет: доплыви. Доплыви, кто б ты ни был.

— Горит! — заорал Гюрята. — Горит, дядька Путята-а!

— Не горит, — сказал Путята сквозь зубы.

Он видел то, чего парню было не понять. Струги дымили — но не горели. Смола на холодной воде бралась лениво, коптила, и огонь полз по чужим палубам еле-еле. А на плотине уже опомнились. По настилу к воткнувшимся стругам бежали люди с баграми, с жердями, и передние уже упирались в дымящие борта, отжимая. Путята цену вздоху знал: сейчас оттолкнут. Выпихнут костры на стрежень, обрубят, где зацепилось, и сгорит вся эта отчаянная затея посреди реки, никого не подпалив.

— Оттолкнут, — простонал Твердило рядом. — Ой, оттолкнут же, суки, ну что ж вы…

— Стрелой достанешь? — быстро спросил Гюрята. — По тем, с баграми⁈

— Триста саженей, дурень. Плюнь ещё туда.

Стена смотрела, вцепившись в камень. Несколько сотен людей, которым оставалось жить до полудня, смотрели, как чужие смертники проигрывают их последнюю надежду, и не могли помочь ничем.

И тут из-за мыса вылетел пятый.

Путята увидел его — и на вздох забыл про плотину. Такого корабля он не видал никогда. Ни здесь, ни в молодости на полудне. Длинный, хищный, под тремя парусами разом, и шёл он вдвое быстрей любого струга. Кренясь, разрезая воду так, что глаз отказывался верить. Корабль нёсся вдоль плотины, к воткнувшимся кострам, прямо под стрелы, и у бортов его в два ряда стояли люди.

— Это что за навь… — выдохнул кто-то за спиной.

А с корабля ударили.

Путята узнал звук самострелов, только их было много, и били они залпом по тем, что с баграми. Людей у дымящих бортов будто смахнуло ладонью. Передние повалились, багры посыпались, а корабль уже катился дальше, разворачивался — немыслимо круто, против всякого разумения — и заходил вдоль плотины сызнова.

— Бьют! — Стена взорвалась. — Бьют их, братцы-ы! А-а-а, дави, дави-и!

Орали все. Гюрята прыгал у зубца и молотил кулаком по камню. Твердило ревел что-то нечленораздельное. Даже раненые под навесом поднимались на локтях и хрипло спрашивали, что там, что там. А Путята стоял, вцепившись в зубец, и смотрел, как неведомый корабль о трёх парусах кружит под стрелами, не подпуская глебовских к баграм, выгадывая своим кострам время. И как из чёрной воды у его борта тянут баграми тех самых смертников.

Работа была злая, точная, слаженная. Так не воюет ополчение. Так не воюет и дружина. Путята такой работы не видел и не знал никого на реке, кто б так умел.

Кто вы? Откуда вы взялись, такие?

И тут смола дошла.

Она взялась на всех четырёх стругах, будто по слову, — и четыре чадящих дымных столба в один удар сердца встали четырьмя столбами огня. Рёв прокатился по воде до самой стены. Пламя прыгнуло на плотину, побежало по канатам, по настилу, вскинулось на ближний парус — и парус вспыхнул весь, осветив реку от берега до берега.

Стена ахнула и замолчала.

Горела вся середина плотины, горело правое крыло, горело у плотов, и огонь шёл по глебовскому мосту вширь. В его свете было видно мечущихся по настилу людей, лопающиеся канаты, первый оторвавшийся струг, который потащило течением, — и хищный трёхпарусный корабль, что отваливал прочь от пожара, разворачиваясь поперёк реки.

Отваливал — и открывал воду. А на воде, ниже, стоял второй.

Второй корабль стоял на тёмной воде, ниже пожара, и не двигался.

Путята разглядывал его сквозь дрожащее зарево. Этот был грузный, широкий, приземистый, как кулачный боец против плясуна, — и он не спешил. Он стоял бортом к горящей плотине и к мысу с лагерем, стоял так, будто всё, что творилось на реке, делалось по его расписанию. На носу и на корме его горбились два тёмных возвышения.

— А этот чего ждёт? — спросил Гюрята шёпотом. — Дядька Путята, чего он стоит-то?

Путята не ответил, потому что ответа не знал. Он читал войну, как поп Псалтырь, а тут стоял и не понимал, что видит. И от этого непонимания по хребту тянуло холодом — раньше всякой беды, наперёд.

С воды, сквозь рёв пожара, долетел крик. Одно слово Путята разобрал ясно, потому что оно было короткое:

— … БЕЙ!!!

Носовой горб полыхнул огнём.

Гром ударил по ушам, и камень под сапогами дрогнул. Гюрята сел, где стоял. По всему боевому ходу люди валились за зубцы, кто-то покатился по камню, закрывая голову. Путята устоял и потому увидел всё.

Что-то тёмное мелькнуло над водой ниже птичьего лёта и вошло в штабель плотов у самой кромки. Штабель лопнул. Верхние плоты подбросило целиком, нижние брызнули ломаным бревном, вязанки лестниц разметало по берегу, как солому с вил. Само ядро скакнуло от удара, лопнуло о накат — и от него веером пошло каменное крошево. Лесных, что стояли у штабеля, положило полукругом, как траву под косой.