Речной Князь 6 (СИ) - "Afael" - Страница 28

Я успел сделать шага четыре — Бес уже стоял одной ногой на сходне, — когда Юсуф ожил:

— Капудан… — Голос его звучал странно, будто купец говорил и сам к себе прислушивался. — Капудан, постой. А… товар?

— Товар твой у тебя остаётся.

— А серебро? — Он показал на блюдо обеими ладонями. — Вот же. Вот оно лежит.

— И серебро твоё. Убери с палубы, ветром сдует.

Юсуф поглядел на блюдо. На меня. Опять на блюдо. Потом обернулся к своему седому старшему — тот стоял у борта всё с тем же каменным лицом, — и они обменялись взглядом, в котором было больше слов, чем во всём нашем разговоре. Старший еле заметно пожал плечами.

— Погоди, — сказал Юсуф. — Погоди-погоди-погоди.

Он просеменил мне наперерез и встал между мной и сходней. Вблизи было видать, как у него блестит лоб.

— Юсуф старый человек, капудан. Юсуфу надо понимать, что происходит, иначе Юсуф ночь спать не будет, а не спать Юсуфу вредно. — Он растопырил пальцы и стал загибать, по перстню за раз: — Мыто не взял. Подарок не взял. Товар поглядел — не взял. Людей моих не тронул. Так не бывает, капудан. Скажи старику, где обман, Юсуф своими глазами хочет видеть, а то умрёт дураком.

— Нет обмана. Есть порядок, я его тебе сказал.

— Порядок… — Он пожевал слово, как незнакомый плод. — А кормиться твой порядок чем будет? Река кормила всех, кто на ней с железом стоял. Всегда кормила. А ты с железом, и не берёшь. Значит, либо ты святой, — он поднял палец, — либо ты берёшь что-то, чего Юсуф не видит. Святых Юсуф на реке не встречал ни разу.

Умный, чёрт. В самую точку бьёт.

— Не святой, — сказал я. — Беру. Только не с тебя. С Глебовых застав взял, и ещё возьму. А с торгового человека мне нужно, чтоб он плыл и торговал. По пустой реке ходить — что пустую сеть тянуть.

Юсуф глядел на меня снизу, и напряженно раздумывал. По его лицу поползло недоверчивое понимание.

— Вон оно что, — проговорил он тихо. — Вон оно как… Капудан воюет не с Юсуфом. Капудан воюет за реку. — Он поцокал языком. — Большая ставка. Вай, большая… — И вдруг, спохватившись, всплеснул рукавами: — Так что ж мы стоим! Что ж я тебя у сходни держу, как должника! Капудан! В мой дом с миром вошёл, худого не сделал — чаю выпей со стариком. Не побрезгуй. Юсуфу с тобой говорить надо, а на сухое горло какой разговор.

Оно мне было и самому надо — поговорить с человеком, который сверху пришёл.

— Недолго, Юсуф. Вода не ждёт.

— Недолго, недолго! — Он уже семенил к навесу, на ходу хлопая в ладоши прислужнику. — Самое нужное скажу, лишнего не скажу, Юсуф время считать умеет!..

Под навесом пахло сушёными фруктами, пряностью, нагретым войлоком. Прислужник разлил по пиалам тёмный отвар. Бес понюхал, глотнул и недоверчиво поглядел в пиалу.

— Трава?

— Чай, — сказал Юсуф. — Дикий ты человек. За эту траву в караван-сараях режутся.

Сам он уже не пел и не кланялся. Передо мной под навесом сидел другой Юсуф — деловой, собранный, с прямой спиной, который водил караваны и трижды отбивался от злых людей. Он отпил, поставил пиалу и сложил руки на животе.

— Ты наверх идёшь, капудан. К Устью.

— Иду.

— Тогда слушай старика. — Он огладил бороду, и остатки весёлости сошли с его лица, как рябь с воды перед грозой. — Совсем недавно Юсуф стоял на Волчьем Яру. Мыто платил — последний раз, выходит, платил, да… И Юсуф там такое видал, что до сих пор в бороде холодно.

Вот оно.

— Говори.

— Ты наверх идёшь, капудан. К Устью.

— Иду.

— Тогда пей чай и слушай. — Юсуф огладил бороду. — Уговоримся сразу: Юсуф скажет, что видал глазами, и скажет, что слыхал ушами. Сам разберёшь, что почём весит. Юсуф врать не станет, но за чужой шёпот божиться тоже не станет.

— Годится.

По сходне простучали сапоги, и под навес, пригнувшись, влез Волк. Досмотр на второй лодье кончился, а слово «разговор» этот зверь чуял через любую воду.

— Сядь, — сказал я. — Купец сверху идёт. Слушай.

Юсуф оглядел Волка, оценил железо, кивнул, как знакомому, и заговорил.

— Шёл Юсуф так. Сперва Устье — три дня там стоял, мёд брал, меха брал. Город живёт, капудан. Шумит, торгует, вече с боярами собачится, на пристанях теснота. Худого Юсуф там не видал и не слыхал. — Он поднял палец. — Запомни это. Дальше поймёшь, почему помнить велю.

Он отпил из пиалы.

— А от города Юсуф пошёл вниз и на другой день дошёл до Волчьего Яра. Юсуф эту реку много лет ходит — отродясь на ней мыта не брали, только на Глотке, по уложению. А тут месяц назад выросли тын, вышка, мостки. Юсуф там платил, морщился, но платил — куда денешься. Так вот, капудан, когда проходил назад Юсуф Яра не узнал.

— Что там?

— Содрали вдвое против прошлого раза. И торопили сильно. Говорят: плати, борода, плати и пошёл, не стой у мостков.

— Мытарь, который торопит платящего… — Волк усмехнулся без веселья. — Это корчмарь, который гонит пьющего.

— Вот! — Юсуф ткнул в него перстнем. — Умный человек сразу слышит, где скрипит! Юсуф тоже услышал и стал глядеть. А поглядеть было на что. — Он загнул первый палец. — Раз. Мимо Яра шли струги. Вверх шли, гружёные по самые борта, — и никто их не досматривал. Махнули рукой, и пошли. Свои значит. Два. — Второй перстень. — На мостках грузили и отправляли вверх смолу бочками. На добрую верфь смолы. Стрелы вязанками и лестницы.

Он выговорил это слово отдельно и поглядел на меня.

— Лестницы?

— Длинные такие. Сырые ещё — только сколотили. — Юсуф сложил руки на животе. — Юсуф человек торговый, войны не знает, но товар Юсуф знает. Всякий товар везут туда, где ему цена. Скажи мне, капудан, где на реке цена длинной лестнице?

Под навесом стало тихо. Бес медленно положил недоеденный урюк.

— У стен, — сказал Волк.

— У стен, — согласился Юсуф. — А стены на этой воде одни и Юсуф от них как раз плыл.

Я молчал. За бортом Гнус орал через воду про свою мышь, и ор этот шёл словно из другого мира — из того, где ещё было смешно.

— Это глаза, — сказал я. — Давай уши.

— Уши вот какие. Юсуфа держали у мостков, а у мостков — грузчики, гребцы, наёмный люд. И скажу тебе стариковское, капудан. Знай, что тайну хранят наверху. Внизу её носят мешками и ворчат, что тяжёлая. Юсуф всегда слушает, как ворчат грузчики. Грузчик врать не умеет — у него спина болит.

— И что носят?

— Носят вот что. — Голос его сел до полушёпота, будто и здесь, посреди чужой реки, было боязно говорить громко. — Есть над Устьем место, Крутцом зовётся. Слыхал?

— Слыхал.

— Всё добро туда тащат. Грузчики ворчали, что третью неделю, мол, на энтот Крутец горбатимся. А один другому и говорит, что скоро, мол, кончится. Как нехристи пойдут — так и кончится.

— Нехристи.

— Юсуф тоже тихонько, у гребца спросил, за медный пул. Гребец злой был, промёрзший, такие за пул родную тётку продают. И гребец сказал Юсуфу такое, что Юсуф ему второй пул дал, чтоб замолчал. — Купец поднял глаза, и весёлого в них не осталось. — В Крутце сидят чужие. Не русские, не степные — лесные, с полуночной стороны. Пришли волоками, гиблыми протоками, на плоскодонках, где никто не ходит. Сотни три, а то и поболе. Белоглазые чужаки. Гергечут не по-вашему, идолам кровь льют. Ваши к их кострам не подходят — десятники велят кормить и не трогать, так кормить никто не хочет, жребий тянут.

— Вильцы, — сказал Волк.

Одно слово, но сказал он его так, что Бес обернулся.

— Знаешь их?

— Отцова вотчина с порубежьем граничила. Я мальцом был, когда они приходили. — Волк глядел мимо меня, куда-то в свою память, и лицо у него было злое. — Деревню вырезали за ночь. Огонь пускают после, когда полон увязан. Гридь их не догоняет, потому что уходят протоками на однодеревках, а где мелко — лодки на горб и через болото, куда конному идти только смерти искать. — Он повернулся ко мне. — Их не нанимают за деньги, Кормчий. Деньги им без надобности. С ними кладут долю. И если вильцам положили долю с Устья…

Договаривать он не стал. Не требовалось.