Речной Князь 6 (СИ) - "Afael" - Страница 19

Шестьдесят.

— Хвощ! Кутырь! Оба по переднему!

— Готов первый!

— Гото-о-ов!

— БЕЙ!

Два грома слились в один, палуба пнула в подошвы, дым лёг на воду грязной периной. Но мне дым был без надобности. Ладонь на потеси уже слышала главное: в чужое нутро пошла вода. Жадно пошла, широко, у самой ватерлинии. Проломили, значит.

Дым уполз, и открылась картина.

У струга не стало скулы. Там была дыра в две головы. Белая щепа торчком, по палубе намело каменного крошева — цемянка, ударив о борт, раскололась и брызнула внутрь, никого не спрашивая. Двое лежали и не шевелились. Третий тонко, по-заячьи выл, на одной ноте. Чернобородый висел на снасти, зажимая щёку, и промеж пальцев у него текло тёмное.

Что, красивый? Всё гадаешь, брёвна мы везём или нет?

Ядро Кутыря прошло вскользь — содрало обвод и село в реку за стругом. По касательной. Ничего, парень. Первый боевой выстрел в жизни, а у струга уже скулы нет.

Вот теперь дошло и до второго.

Их будто кнутом ожгло. Вёсла ударили вразнобой, цепляясь друг за друга, и струг стал разворачиваться к заставе, чиркая лопастями по воде. Насмотрелись. Чудо чудное оказалось с зубами.

Поздно спохватился, малый. Раньше надо было.

Передний клевал носом, вода гуляла у них под лавками. Пора было заканчивать, пока зрители не потонули вместе с добычей.

Я приложил ладони ко рту:

— ЭЙ, НА СТРУГЕ! ЖЕЛЕЗО НА ПАЛУБУ! РУКИ ПОКАЖИ — ЖИВЫ БУДЕТЕ! НУ!

Железо загремело о доски. Копья, топоры, чей-то шелом покатился следом: с перепугу, надо думать, снял. Чернобородый разжал пальцы на снасти и сел, где стоял. Весь вышел павлин. Одни перья остались.

— ВОЛК! — Я махнул рукой. — ТВОЙ ПЕРВЫЙ! КРЮЧЬЯМИ ЕГО — И К БЕРЕГУ ВОЛОКИ, ПОКА НЕ СЕЛ!

«Навь» уже выкатывалась из-за поворота под всеми вёслами, и с борта долетел голос Волка. Слов я не разобрал, но по тону было ясно, что доволен, аж светится. Ещё бы. Добыча сама железо сложила, знай подходи да вяжи. И струг целый почти, и брони.

— Гнус! Второй уходит!

— Вижу его, Кормчий! — Струг Гнуса вылетел из-за «Нави». — Не уйдёт, куцый! Я ему хвост-то прищемлю!

— Клещ! Оба борта — навались! Право помалу!

«Разящий» покатился следом. Потесь легла в струю, река подхватила нас и повела, доворачивая нос за беглецом.

А беглец грёб к мосткам, под вышку, а на заставе уже началась суета. Вдоль частокола бежали люди, на помосте махали руками. Весть пришла раньше гонца.

Греби, дружок, греби. Мы следом идём.

Кормчий на беглеце сидел тёртый. К мосткам напрямую он не пошёл — сообразил, что поперёк течения его снесёт нам под борт. Вместо этого он прижался к своему берегу и погрёб вдоль отмелей, срезая к заставе широкой дугой по мелководью. Туда, куда «Разящий» с его осадкой не сунется.

Хитрый. Дома ходишь, своё дно знаешь.

Только я его дно тоже знал. Ладонь лежала на потеси, и вода докладывала всё: вот его днище скребёт над самым дном, а вон отмель выгибается языком, да ещё коса, которую он собрался обойти под берегом. За косой пряталась узкая протока.

Гнус летел наперерез, но брал широко. На том беглец и строил игру: подпустить, вильнуть за косу, а тяжёлые пусть хлебают ил.

Не выйдет, дружочек. Вода упала. Протоку твою нынче куры вброд переходят.

— ГНУС! ЗА КОСУ НЕ ЛЕЗЬ! ДЕРЖИ ВДОЛЬ, ОН САМ ВЫЛЕЗЕТ!

Гнус не понял, но довернул.

Беглец сунулся в протоку на полном ходу — и сел. Я почувствовал это раньше, чем глазами увидел. Струг проехал на разгоне ещё сажени три и встал. Гребцы заработали вёслами назад, кто-то полез за борт толкать.

Сиди, голубь. Тут тебе по колено, дальше — по щиколотку.

Их кормчий обернулся на нас. Лица я разглядеть не мог, да и незачем. Мужик обманул погоню, нырнул в спасительную щель — а щель возьми и обмелей. Не судьба. Река нынче за нас.

— Хвощ! Достанешь?

— Обижаешь! Стоячего-то грех не приласкать! — Хвощ прилип к колоде. — Прон! Клин на два пальца! Волос ещё! Стой!

— Мимо клади. Перед носом. Они дозрели, только сами не знают.

— Понял. Пуганём.

Хвощ повёл стволом, даже как-то любовно, как всё, что делал у пушки. На севшем струге увидели, куда глядит жерло. Возня стихла.

Гром.

Столб встал перед самым их носом и рухнул на струг. Умыло бедолаг.

Хватило.

Железо загремело о палубу раньше, чем осела вода. Кормчий бросил правило и поднял ладони над головой — высоко, чтобы видели и мы, и Гнус.

Побороться сумел, проиграть сумел. Такого будет о чём спросить.

— Гнус! Принимай! Вяжи — и стеречь!

— Сделаю, Кормчий! — Струг Гнуса уже заходил бортом. — А ну, куцые, по одному! Кто дёрнется — болт в брюхо, у меня разговор короткий!

Разговор у Гнуса был длинный, это вся ватага знала, но куцым про то знать было рано.

Так. Теперь хозяева.

Я обернулся к заставе. Вдоль частокола торчали головы, на вышке сгрудились трое, и никто больше не бегал. Ждали за своим тыном.

Проверим, застава, какой у тебя тын.

— Клещ! Разворот! Правый табань, левый навались!

«Разящий» покатился боком, выгребая поперёк струи. Берег пополз вдоль борта: мостки, полоса песка, струг на берегу, частокол. Обе пушки уставились на заставу. Я подошел поближе, чтобы эффект был надлежащий.

— Хвощ! По стене! Правее ворот!

— Есть по стене! Глянем, чем у Глеба тыны конопачены…

Гром.

Частокол лопнул. Два бревна вынесло внутрь, третье переломило, над проломом повисла пыль пополам со щепой. За стеной заорали.

Кончилась их защита в один удар сердца.

— Кутырь! Струг на песке видишь?

— Вижу, Кормчий!

— Твой. В днище.

Кутырь вёл стволом долго. За касательную ему было обидно, и я не торопил. Такой выстрел делается раз — и делается чисто.

Громыхнуло.

Струг на песке подпрыгнул. Ядро село в хребтину, посудина разъехалась досками, как гнилой лапоть под каблуком.

Вот теперь ты наводчик.

Ворота отворились сами.

Первым вышел мужик без шапки, и нёс он руки, поднятые над головой. За ним потянулись остальные. Они бросали железо в кучу у ворот и отходили на песок, подальше от частокола, будто тот жёг им спины. На вышке остался один. Повозился у древка, и прапор Глеба пополз вниз. Он его снял бережно, свернул, положил на помост.

Понятливый народ пошёл на реке.

— СУШИ ВЁСЛА! Хвощ — заряжен стоять, не палить.

Стало тихо. Вода шла вдоль борта, с песка нёсся гвалт: сдавшиеся тыкали руками в наш борт, в пушки, в чёрный флаг. Гадали, кто мы.

Ничего. Сейчас узнаете.

Глава 9

Разгорайся, фитиль, в огрубевшей руке,

Мы напишем свой суд на кровавой реке.

«Навь» подошла к мосткам первой.

Она ещё швартовалась, а Волк уже прыгнул прямо через борт, не дожидаясь сходней. За ним пошла вся его братия. Впереди десяток ветеранов в чёрных плащах, в подогнанном трофейном железе, следом гребцы в коже да кольчугах. Четыре десятка. На мостках они разобрались в две колонны и стекли на берег.

Муштра в Хлынове далась дорого. Вот зато сейчас окупалась.

Сдавшиеся толклись на песке кучей — вся застава да экипаж первого струга, душ пятьдесят, а то и поболе. Стояли они вразброд, гомонили, руки держали кто над головой, кто уже украдкой опустил. Полсотни здоровых мужиков против нашей высадки — вздумай они рвануть, умылись бы мы кровью, пушки не пушки.

Только для «рвануть» нужна голова, а голову мы им час назад отстрелили. Оружие их лежало кучей на палубе дырявого струга, а безоружный мужик против железного — уже не боец.

Волк врезался в это стадо, как топор в капусту.

— НА КОЛЕНИ! МОРДОЙ В ПЕСОК!

Кто понял сразу — упал сразу. Кто замешкался — тому помогли. Хмарь шёл вдоль края и валил медленных подсечкой. Здоровенный детина в стёганке решил, что с ним так нельзя. Он и охнуть не успел, как лежал носом в песке с заломленной рукой, а Волчий сапог стоял у него на шее.