Книга Фейшеса - Кабре Жауме - Страница 3

В пятнадцать минут шестого алый язычок лизнул море на востоке. Густая, зловонная сеть, опутавшая добрую половину расположенного в сорока километрах от Монжуика города Фейшеса, вот-вот должна была окончательно затянуться. Бесчисленные нити убийств, шантажа и обмана, составлявшие эту гнусную паутину, готовы были сойтись в одной дыре, куда легко просунуть руку, на уровне сердца человека. Тот умирал: он наконец все понял, увидел, как снует туда-сюда челнок и тянет нить, и попытался разобраться в том, что происходит, кто здесь верховодит, кто наживается на бесцельных смертях. В кровавой дыре рождалось глубочайшее безмолвие смерти: единственное, чего жаждали те, по чьей вине завязалось злополучное дело мануфактуры Ригау. Безмолвие, а с ним и покой.

1

Колокола Фейшесского собора били «динь» и устало откликались «дон»: так всегда провожают покойных в последний путь. Тусклый, металлический звон отражался от густых, набухших туч, что плыли над городом, ударялся о стены домов и проскальзывал в щель неплотно закрытой балконной двери особняка Ригау. Балкон вел в переполненную гостиную: люди тихо переговаривались, вполуха слушая друг друга и краем глаза следя за соседней комнатой, где теплился тусклый свет.

Адела не обращала внимания на глухой звон колоколов. Она глядела на застывшее в мрачном оцепенении безжизненное тело деда и думала. В большой гостиной не умолкали разговоры: важные господа в цилиндрах, с густыми бородами и суровыми голосами, съехались сюда, чтобы отдать дань уважения покойному Франсеску Ригау, удостоенному золотой медали города, именитому патрицию и основателю небольшой текстильной империи.

Время от времени кто-нибудь заходил в комнатку и через несколько минут незаметно ретировался. До слуха девочки донесся монотонный гул за стеной: где-то в доме читали молитвы по усопшему. Ей лучше было и дальше сидеть в одиночестве – и чтобы попрощаться с дедом, и потому, что глаза были полны слез, а других носовых платков не осталось.

Сеньор Жулиа́ Ригау казался частью гостиной: его нарочитая отстраненность гармонично сливалась с чопорной сдержанностью именитых особ на портретах у камина. В вычурных настенных консолях с рогами изобилия и в мутных, тусклых зеркалах отражались его седоватая шевелюра и вздувшаяся вена на шее: вена эта вздувалась всякий раз, когда старик бывал изрядно озабочен. Ему пришлось прервать полезный разговор с сеньором Серраделем – недобрым человеком и опасным конкурентом с обширными связями, – как только в дверях показался сеньор Гавальда. Ригау поспешил его перехватить: со смертью старшего брата назревало принятие важнейшего решения. Предстояло довести дело до конца. Прихрамывая и переваливаясь с ноги на ногу, он устремился на другой конец зала и чуть не наткнулся на кресло: оно обычно стояло вовсе не там, но в погребальной суматохе оказалось возле полки со статуэтками из коллекции сестры.

С печальной миной выслушав соболезнования Гавальды, Ригау приготовился никуда его от себя не отпускать весь вечер. Постоял с ним перед телом покойного – полминуты, не больше. Потом увел в уголок гостиной и предложил выпить рюмочку ратафии, от коей сеньор Гавальда с мученическим видом отказался, приложив ладонь к животу.

– Нам с вами ясно, друг мой Гавальда, что жизнь идет вперед, как ни горька утрата… – ораторствовал Ригау.

– Да-да, сеньор Ригау, я всецело доверяю вашему суждению, во всех отношениях. – Тут Гавальда нацепил пенсне, чтобы яснее видеть существо вопроса.

Присяга верности была принесена: Жулиа понимал, что теперь правая рука Франсеска служит ему. А потому продолжал, пользуясь небольшой передышкой, пока никто не подходил с соболезнованиями:

– Дело в том, что как раз вчера вечером, незадолго до того, как отойти на покой, бедолаге Франсеску предложили одно дельце. Мне кажется, он предпочел бы о нем забыть, но мне оно по душе. Необходимо срочно дать ответ, понимаете? Самое позднее в пятницу сказать, что мы согласны.

– Но ведь пятница завтра.

Сеньор Жулиа был несколько ошарашен, но ловко продолжил:

– Вот поэтому и говорю: надо обсудить это сегодня, Гавальда.

– Сегодня? Как?

– Прямо здесь. Другого выхода нет.

Сеньор Гавальда в недоумении согласился. Еще не договаривая, хозяин фабрики давал понять: необходимо заручиться поддержкой большинства членов совета директоров, дабы избежать разногласий сами знаете с кем. Гавальда заверил, что на сеньора Серру можно положиться, если затея – тут он улыбнулся – не полное безумие. И снял пенсне, чтобы получше вникнуть в суть таинственного предложения.

Жулиа Ригау вкратце изложил дело. Он был слегка напряжен, поскольку пора было прощаться с уходящими гостями, но доволен, что заполучил важного союзника.

Довести беседу до конца им не удалось: не успел Ригау без церемоний отделаться от Суккарратса, как появился сеньор Аркади Коста, скользкий тип, похуже Серраделя, с которым следовало держать ухо востро.

– Какая утрата для всех нас, Ригау. – Сеньор Коста важно похлопал его по плечу, каждым уверенным движением показывая, что он здесь главный. – Великий был человек, поверь мне.

Жулиа Ригау сжал зубы и с вымученной улыбкой стал выслушивать посмертные хвалы, которые безжалостный стервятник Коста возносил покойному – такому же хищнику, как и он сам: смерть превратила его брата в достойного ностальгических дифирамбов благостного мужа.

Во всех углах гостиной присутствующие то и дело заговаривали между собой о ситуации в стране, о стычках с маврами, угрозе войны, нелепом мобилизационном законе Линареса[3] и этой невыносимой духоте. Когда поблизости появлялся кто-то из родни дона Франсеска, все скорбно склоняли головы, изображали печальную улыбку, а после продолжали толковать о том, что мы забыли в этой Африке.

Сеньорите Мерсе Ригау было жаль покойного брата, но она с удовольствием отметила про себя, что поминальная церемония проходит пышно. Приподняв выщипанные в ниточку брови – неизменный знак напряженных раздумий, – Мерсе сосредоточенно оглядывалась вокруг, стараясь ничего не упустить. Она знала, что все те, кого она ни за что не пригласила бы в гости, рады воспользоваться предлогом бесцеремонно пролезть в открытую дверь, лишь бы безнаказанно сунуть нос в чужие дела. Кто бы ни умер, такое происходит всегда, и везде нужно поддерживать порядок, чтобы не дать злым языкам повода для пересудов. Хорошо, что Мадрона сразу вызвалась помочь. Окинув гостиную взглядом, хозяйка вздохнула: опять этот полоумный племянничек, Энрик, сидит в одиночестве, погруженный в какие-то нелепые мысли.

Полоумного племянничка мучила изжога. Энрик Турмеда уже несколько минут с тревогой следил за тем, как сеньор Жулиа вьется вокруг Гавальды, и был уверен, что оба что-то затевают. Он понимал, что со смертью тестя лишился покровительства, и изо всех сил пытался предугадать, откуда ждать беды. Лишь дочь связывала его с семейством Ригау. Да еще, пожалуй, все то, что ему было известно о происшествии на Филиппинах: если вдуматься, дело могло бы разрастись до серьезных масштабов. Лишь бы на этом не обжечься.

Сеньор Жулиа Ригау снова направился в противоположный конец зала, едва не задев сидящего неподалеку родственничка. Они даже не взглянули друг на друга. Энрик встал и пошел за дочерью в комнату, где покоился усопший. Турмеда с ног валился от усталости, а главное, не знал, куда себя деть. До него доносился гул женских голосов: читали розарий[4]. С порога он бросил взгляд на большой зал: кроме прислуги, там оставались только мужчины, собравшиеся в небольшие группы и тихо беседовавшие о вещах, далеких от смерти, будто дом Ригау был продолжением Клуба воротил[5]. В одной из групп заправлял Серрадель, в другой Коста: оба, как всегда, задавали тон разговору. Энрик пожал плечами. Хозяева городской промышленности ему не нравились. По его мнению, они были невежественны и держали в руках бразды правления лениво и убого. Сеньор Турмеда полагал, что власть немыслима без чувства прекрасного и должна сочетать изящество, твердость, уверенность, достоинство и дальновидность – то, что придает ей подлинное величие. Не многие это понимали. Неотесанный дядюшка и большинство его коллег правили так, словно справляли нужду. Со вздохом Энрик отвернулся и направился в комнату: