Полковник Ксанти. Легенда разведки - Рой Олег - Страница 1

Олег Рой

Полковник Ксанти

© Рой О., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

1910, сентябрь

Жандармов, не считая кучера повозки, прибыло трое. Один – похоже, главный – молодой, очень красивый, с тоненькими, как нарисованными усиками, в седле держался как влитой, хотя конь его, гладкий и тонконогий, не желал стоять на месте, пританцовывал, прядал ушами и всхрапывал, вскидывая точеную голову. Словно не терпелось ему в галоп! Вот бы Хаджи такого! Он бы не хуже этого красавца управился.

Еще двое в седлах – один седоватый, другой, помоложе, рыжевато-пегий – сидели грузно, мешковато, и синие мундиры смотрелись будто пыльными. И кони под ними были похуже. Сильно похуже: мосластый соловый меринок, довольно пожилой, как и его уже седоватый всадник, второй, под пегим, вовсе неопределенной масти и сам такой же мешковатый, как его жандарм.

Спешились подручные, однако, довольно ловко.

Но Хаджи уже не глядел. Проскользнул за углом дома в амбар:

– Дядь Саханджери, там… синие!

От задней стены амбара тянулась узкая, почти невидимая тропка – да что горцу те тропки, родные ж места! Миг – и нет тебя, горы укроют.

Дядя, оглянувшись туда, где одна из досок отодвигалась – гвоздь вылетел, а починить руки все не доходили, пролезть можно, – замешкался, словно колебался:

– А вы как? Обозлятся, могут и дом спалить…

Дверь громыхнула, в светлом проеме обрисовалась стройная фигура. Тот, красавец.

– Так-так-так. Кто это у нас тут? А это у нас тот самый бунтовщик… – красавец, усмехаясь, похлопывал стеком по блестящему голенищу. – Вяжите, – распорядился почти лениво, только посторонился чуть, пропуская в амбар подручных.

Те бросились на Саханджери с боков, обхватили, повалили – тот пытался отбиваться, да где там! Скрутили, вытащили, бросили в повозку, на козлах которой дремал унылый кучер. Вжавшегося в угол Хаджи не заметили.

В доме – как в любом горском доме – оружие имелось, конечно. Кинжалы, сабли, два ружья, даже пистолеты. Но то в доме…

Вилы, что стояли в углу, тоже при сноровке могли стать оружием. Вот только Хаджи с ними никак невозможно управиться – росту не хватит. Вот если бы ему было не семь, а хотя бы двенадцать!

Однако в углу прятались не только вилы…

Кинжал Хаджи нашел в горах. Бог весть, как погиб его прежний хозяин. А может, и не погиб, а, укрываясь от обвала или лавины, выронил клинок – и не нашел уже в сомкнувшейся трещине. Горы взяли свою дань. А потом камни, хранившие добычу, сдвинулись, показывая кинжал солнечному свету, вот Хаджи и заметил.

Оглядел все вокруг. Если бы от прежнего владельца кинжала осталось хоть что-то, он похоронил бы останки – как иначе. И клинок тоже похоронил бы вместе с хозяином.

Но ничего не нашел, нечего было хоронить. Только кинжал и прятался между кривыми каменными обломками. Мог ли Хаджи его не взять? Отчистил старательно, бережно выправил лезвие, завернул в кусок кошмы, припрятал в амбаре, в самом углу. Иногда открывал свое сокровище, любовался, примеривался даже…

Сейчас стиснул потертую рукоять, собираясь с силами… Там, в доме, остались женщины – две сестренки, мать…

На крыльце появилась тетка Амина – не чинно, как подобает горской женщине, почти бегом, за ней – мать.

– Отпустите! – два голоса слились в один.

Обе женщины, рыдая, кинулись к повозке – но жандармы-подручные не подпустили. Оттолкнули так резко, что Амина упала, пегий саданул пыльным сапогом – она свернулась в комок, крик пресекся… Мать упала возле сестры на колени, пегий и ее ударил…

Хаджи вылетел из амбара, в мгновение ока оказавшись возле повозки, встал твердо, заслоняя мать и тетку. Спиной чувствовал за собой дом, где таились две сестренки. Плачут, наверное…

Старый кинжал – слишком большой для него, от ладони до плеча, тяжелый – в тонкой мальчишеской руке не дрожал. Хаджи уже занес клинок – рассечь путы, стягивавшие дядины руки и ноги…

Пегий, мерзко осклабившись, выхватил шашку, взмахнул – показалось, что очень медленно…

…в голове словно взорвалось что-то – белая вспышка залила все ослепительным, невыносимым светом…

1918, июнь

– Племянник, говоришь? Лет-то ему сколько?

Зачем Саханджери привел племянника к этому вот? Загар делал мужчину похожим на горца, но выгоревшие чуть не до белизны волосы и непривычно светлые глаза были совсем чужие, нездешние. И кто он такой, чтобы окидывать Хаджи оценивающим взглядом?

Но, покосившись на дядю, юноша только глазами сверкнул, смолчал – не его спросили. Неприлично встревать, когда взрослые разговаривают. Но ведь он теперь тоже – взрослый? У него и папаха есть, только летом в ней жарко, поэтому Хаджи, как полагается, носит войлочную шапку – чужаки думают, в ней тоже жарко, а на самом деле ничего подобного. И от солнца защищает, и от дождя. И воды в нее можно набрать, войлок плотный, не промокнет. Даже спешиваться для этого не обязательно. Хаджи умел, наклонившись из седла, зачерпнуть из самого мелкого ручья. А этот беловолосый, которому кажется, что Хаджи – еще ребенок, он так сумеет? Да что он вообще знает про горы?

Дядя же, потрепав его по плечу, усмехнулся беловолосому:

– Пятнадцать ему… почти, – и добавил без улыбки: – Семь было, когда за мной жандармы пришли, так он им противостоять пытался. С кинжалом чуть не в половину своего роста. Ну один его шашкой и приголубил. К счастью, плашмя, но несколько суток мальчишка без сознания пролежал. Мать тогда поседела, у нее и так из двенадцати трое выжили. Так что сейчас он уже не мальчишка. Взрослый воин. Стреляет, шашкой работать умеет, кинжалом, любого коня покорит…

Беловолосый зачем-то сунул большие пальцы под ремень и провел ладонями, словно убирая назад складки гимнастерки. И не было там никаких складок, рубаха и без того сидела ладно, привычно. И глаза смотрели, хоть и оценивающе, но не свысока, почти уважительно:

– То понятно, – кивнул, – тут у вас с лошадями и кинжалами чуть не младенцы управляются. Да и не привел бы ты недостойного. Извини, Сокол, коли что не так, не в обиду я спросил. Что смотрится мальчишкой, оно, может, и хорошо. Места-то здешние тебе ведь знакомы? – теперь он взглянул прямо на Хаджи.

Глаза – странно круглые, очень светлые, как ледок на овечьей поилке ранним предзимним утром – встретились с темными, почти черными. Нет, подумал Хаджи, не свысока смотрит. Тот давнишний красавец-жандарм на сказочных статей жеребце – да, тот чуть ли не щурился свысока – надменно, высокомерно, пренебрежительно. Этот же глядит в упор, как на равного. Без вызова глядит – спросил и ждет ответа.

Какого?

И Хаджи просто кивнул: да, мол, знакомы. Не хвастаться же, недостойно это мужчины.

– Нам бы к Пустому ручью незаметно подобраться… Знаешь, где это?

Вот сразу ясно – чужак этот беловолосый. Пустой ручей ему нужен, видите ли.

– Он длинный, – равнодушно сообщил Хаджи.

Однако беловолосый и не подумал устыдиться. Хотя спросил-то глупость. Вроде как «знаешь ли, где Козье ущелье». А вдоль того ущелья часа полтора идти надо. А вдоль Пустого ручья и того дольше, он теперь и не ручей вовсе, потому и зовется Пустым, не везде и поймешь, где он, этот ручей. Ну и пройдешь не везде.

То есть Хаджи-то пройдет, но он везде пройдет.

Чужак же кивнул едва заметно – словно не выставил только что себя неопытным новичком, а наоборот, сам что-то проверял.

Непонятно.