Мой единственный маяк - Алюшина Татьяна - Страница 4

– Взаимно, – отрезала она грубовато, встречая его взгляд. «Идиотский камбэковый отдел мозга, работай!» – То же самое могу сказать и про вас. Но маяк не ваш, а доступ мне положен.

Было похоже, что их переговоры, которые и не переговорами даже были, а каким-то разговором глухого с немым или слепого с глухонемым, зашли в тупик. Степан некоторое время смотрел на нее молча, видимо пытаясь разглядеть, что в этой городской выскочке вообще могло дать ей право так разговаривать. Анна мысленно добавила: «Рассматривай, рассматривай. Специальный прикид “Разбитая ученая в непрактичной обуви”. Хит сезона».

– Степан, – нехотя представился он наконец. – Сторож. И пока я здесь, маяк – мой. Ваше разрешение я видел. Приходите завтра. Сегодня мне некогда.

– А что вы делаете такого важного? – не унималась она, чувствуя, что сарказм – ее единственное оружие против этой каменной стены. «Пожалуйста, скажи “вяжу носки”. Умоляю».

– Скоро ливень начнется, – просто сказал он, глянув на небо. – Идите, а то до города не дотопаете в своих кедах.

– Замечательно, значит, вам кровь из носу как нужен оригинал, – прошипела она, проигнорировав его бессмысленное, как ей показалось, замечание насчет дождя и чувствуя, что гнев придает ей сил. – Значит, вы – живой памятник доцифровой эпохи. Я снимаю шляпу. А завтра принесу вам этот священный оригинал, даже если мне придется вырвать его с печатью и подписью из холодных рук какого-нибудь клерка. Удовлетворены?

Степан посмотрел на нее так, будто она была не ученым, а непонятной, шумной птицей, которую стоило прогнать, пока не нагадила или не стащила чего.

– Нет, – просто сказал он. – Но попытка не пытка. Только смотрите, чтобы у того клерка руки были сухими. А то опять вам потом оправдание придумывать. – Он вновь протянул ей злополучную распечатку, уже подмятые уголки которой подтверждали его правоту насчет влаги.

– Бюрократия, – с глухой ненавистью прорычала она в лицо Степану.

Бюрократия была, похоже, повсюду. Бюрократия поставила крест на ее карьере, Анна сбежала от нее куда подальше – в крохотный приморский городок, о котором даже не все на свете и слышали, сбежала, чтобы наконец сделать что-то действительно важное для себя и для всех, раз уж ее старания на истинном поприще не были оценены по заслугам. А получалось, что от чего ушла, к тому и пришла.

Да гори оно все алым пламенем! Нервы дороже. Она уже готова была взять бумагу из рук Степана и уйти ни с чем, но в этот момент из-за его спины, прямо из глубины домика, появилась фигура. Вернее, она возникла в проеме двери, пошатываясь и цепляясь за косяк. Немолодой мужчина в пропитанной запахом рыбы телогрейке, с лицом цвета перезревшей свеклы. В его мутных глазах плавала та самая вселенская тоска, которую обычно топят в чем покрепче. От него пахло дешевым портвейном и селедкой.

– Степ… – булькнул он, пытаясь сфокусировать взгляд на Анне. – А энто кто? Комиссия, што ль?

– Не комиссия, дядя Миша. Иди назад, чайник на плите, – бросил через плечо Степан, не оборачиваясь. Голос его звучал устало, но без особого удивления, будто появление пьяных рыболовов в его жилище было рядовым явлением.

– А, чайник… – мутно осекся мужчина, почесал всклокоченную седину и, развернувшись неловко, скрылся в полутьме сторожки.

Анна замерла. Все встало на свои места с таким щелчком, что аж в ушах зазвенело. Все его «некогда», его упертый формализм. Картина сложилась идеально, как пазл отъявленного циника. Маяк? Какая, к черту, работа? Сторож устроил себе здесь тихую, уютную резиденцию для местных алкопочитателей. Вот оно, реальное положение дел. Вместо того чтобы смотреть за фарватерами, он сторожит запас портвейна. Чудесно.

– Ах вот оно что, – вырвалось у нее, голос звучал холодно и едко. Все ее раздражение, вся унизительность ситуации нашли наконец достойную мишень. – Понятно. Некогда вам, потому что у вас смотрительские обязанности расширенного формата. Клиентская база требует внимания. Извините, что потревожила ваш… приватный клуб.

Степан медленно повернул к ней голову. И в глазах его, которые до этого лишь презирали, вспыхнул настоящий, холодный, сконцентрированный гнев. Не крик, а затишье перед штормом.

– Вы что себе позволяете? – проговорил он так тихо, что Анне невольно захотелось сделать шаг назад.

– Констатирую факты, – задрала подбородок она, чувствуя, как адреналин придает ей уверенности. – Вам поручили объект, а вы превратили его в алкопритон. И вы еще смеете мне указывать на какие-то печати? Вы свою совесть последний раз, простите, где оставили?

Он шагнул к ней, и Анна все-таки отступила на полшага, наткнувшись на мокрый камень. Он был близко, и она почувствовала не запах алкоголя, а резкий запах машинного масла и дерева.

– Дядя Миша, – произнес Степан отчетливо, вбивая каждое слово, как гвоздь, – рыбачил с моим отцом. Его сын, мой друг, год назад утонул в таком же шторме, о котором я вас сейчас предупреждаю. Он с тех пор и живет-то через силу. И раз в неделю приходит сюда не за портвейном, а чтобы я его за этот портвейн отчитал и чаем напоил. Потому что я – последний, кто еще помнит, каким он был человеком. Это у меня называется «долг», а не «клиентская база». А теперь возьмите вашу бумажку и проваливайте. Пока я не передумал насчет вашей физической сохранности.

И захлопнул дверь прямо перед ее носом. Финал был предсказуем, как и ее провальная способность к переговорам.

«Отличная работа, Сокол. Снова блестяще. Матвей бы аплодировал». Все. Диалог окончен. Монолог победил.

«Ну что ж, – подумала она, снова ощущая во рту привычный привкус горечи и соли. – Тысяча чертей. Завтра так завтра. Приду с целой кипой бумаг и заткну этому пещерному человеку глотку самым жирным штампом, какой найду».

Теперь можно было с чистой совестью снова заняться любимым делом – созерцать потолок в гостинице «Волна», если ее еще не переименовали за столько лет.

Ну вот что за лютый факап?! Правда жизни, Veritatis Vitae[9], как всегда, оказалась цинична до предела. И надо же было этому несчастному дяде Мише выползти на свет божий в самый неподходящий момент!

Она зашла в автобус, плюхнулась на первое попавшееся сиденье и уткнулась лбом в холодное стекло. Мир за окном плыл в серых, размытых тонах. Покой. Тишина. Хотя бы на эти двадцать минут.

Покой закончился на следующей же остановке. В автобус ворвался вихрь в лице крупной женщины лет шестидесяти, нагруженной до состояния вьючного осла. В одной руке – сетка, битком набитая свеклой, из которой торчали пучки зелени, словно праздничный салют. В другой – гигантский, пузатый арбуз, который она несла перед собой как щит. За спиной – огромная сумка, очевидно, с картошкой, судя по благородной земляной пыли на ее пальто. Про такси эта тетя, судя по всему, никогда не слышала.

– Осторожно, осторожно, проходим, – гудела женщина, проталкиваясь по проходу и не замечая, как ее свекла оставляет следы на брюках сидящего мужчины.

Анна машинально вжалась в сиденье, надеясь стать невидимой. Не срослось. Женщина, достигнув середины салона, решила, что место напротив Анны – лучшее, что свет видел. Она начала сложный маневр по развороту со своим арбузным щитом.

– Девушка, придержите, милая! – бросила она Анне свеклу так неожиданно, что та инстинктивно поймала сетку. От нее пахло землей, этакой безграничной деревенской жизненной силой.

– Я… – начала Анна.

– Сейчас, родная, секундочку! – Женщина наконец-то водрузила арбуз на свободное сиденье напротив, села рядом с ним, с грохотом сбросила картофельную сумку на пол и, облегченно вздохнув, вытерла лоб. – Уф! Спасибо вам. Ну все, можно ехать, – заключила так громко, будто отдавала команду водителю автобуса.

Анна сидела, держа на коленях чужую свеклу, и чувствовала себя полной идиоткой. Ее план «тихо умереть в углу» провалился на самом старте.

– Пожалуйста, – буркнула она, пытаясь вернуть сетку.