Порочное море (ЛП) - Грей Джордан Стефани - Страница 52

Мой большой палец инстинктивно ложится на её бьющуюся жилку.

— И это всё, что тебя волнует? То, что я использовал магию ради нашей защиты? Не то, что мы обречены?

Она смотрит на меня с ещё большей яростью, а её голос ранит не хуже ядовитых кораллов:

— Я последние восемь лет балансирую на краю могилы! Чёрт возьми, нас только что чуть не сожрали психопаты в масках! Но сейчас ты лично урезаешь наши грёбаные дни. Так что — прекрати! Богиня. Ты никого не защищаешь, если убиваешь себя. — Она со злостью запускает пальцы в волосы. — К тому же я бы тоже тебе ничего не сказала. Я — мерроу. Ты — чернокнижник. Помнишь?

Такое трудно забыть, но это напоминание вслух заставляет меня до белизны в костяшках сжать кулаки.

— Нас едва не прикончили ожившие деревья. У меня не было выбора.

— Ты всё это время поддерживал маскировку. Ты… ты потратил столько сил, что твоя магия в итоге просто дала сбой!

— Знаешь ли, не так-то просто непрерывно скрывать чужие эмоции, — цежу я сквозь зубы.

Мне не хочется делиться с ней ничем сокровенным. Не хочется признаваться этой мерроу, что каждая секунда на том проклятом острове была чистой агонией, что я буквально осязал приближение смерти, а воздух пах гарью задолго до того, как Гринвуд взлетел на воздух. У нас была миссия. И у нас не было иного выхода, кроме как выжить.

Она вырывает ногу из моего захвата, но не отстраняется. Вместо этого Зефира поднимается на колени, хватает с бочки кусочек воска от сыра и швыряет его мне в грудь.

— Не смей больше материализовать еду, идиот. Я не собираюсь подыхать из-за куска сыра. Никакой магии, пока в этом не возникнет абсолютная, крайняя необходимость.

— Ты голодала. Еда — это вполне себе необходимость.

— А рубашка? А сушка моей чешуи?

Она говорит взбешенно, но теперь уже я искренне отказываюсь её понимать. Я обязан использовать магию. Её отсутствие убьёт нас точно так же, как и избыток. К тому же магия должна облегчать жизнь.

— Тебе было неудобно.

— Я бывала в ситуациях и похуже, чем просто слегка промокнуть.

Против воли на моих губах появляется усмешка:

— Неужели?

Она прищуривается:

— Вытащи свои мозги из песка и прекрати толкать нас в могилу. Мне не нужно, чтобы ты сушил мою одежду. Я прекрасно чувствую себя со своим хвостом. И я могу обходиться без еды целую неделю без вреда для здоровья.

— Откуда тебе знать…

— Неважно. Послушай меня, Арион. Возможно, в твоём контракте чернокнижника и прописан пункт о магическом самоубийстве, но тебе не обязательно приводить его в действие ради меня. Тебе не нужно колдовать, чтобы казаться полезным или продуктивным. В тебе почти четыреста фунтов литых мышц. Ты и без магии весьма полезен.

— Во мне нет четырёхсот фунтов.

На её лбу прорезается упрямая складка, а на шее бьётся венка. Зефира убирает розовые волосы за ухо, подползает ближе и тычет пальцем мне в грудь.

— Ты — это не только твоя магия, Арион Стоун. И наши жизни стоят гораздо больше, чем грёбаный багет и кусок заплесневелого сыра.

— Вообще-то, большую часть сыра съела ты…

— Я серьёзно. Послушай меня. — Её ладонь ложится прямо поверх моего сердца. — Большинство людей рождаются с базовым инстинктом самосохранения. Что, чёрт побери, с тобой сделали в этой башне? Разжижили мозг и вытащили через уши?

Этот вопрос задевает за живое. Я не хочу говорить об этом, меньше всего — с русалкой. Земля под моими ногами кажется зыбкой, ненадежной. И я пытаюсь… пытаюсь дышать сквозь этот накатывающий кошмар. Пытаюсь подавить его, затолкать обратно в самые тёмные закоулки памяти, чтобы просто продолжить этот чёртов путь. Чтобы иметь возможность верить, что сердце Мортема реально, Бездны близко, и мы… мы не сдохнем в ближайшие несколько дней.

— Я стал предателем и вытащил тебя из башни только ради того, чтобы найти легендарное сердце. По-моему, это доказывает, что с самосохранением у меня всё в порядке.

— Чушь собачья. Ты мог уйти в любой момент. Ты мог начать охоту за этим дурацким сердцем в первый же день, как у тебя появилась чёрная вена. Почему ты этого не сделал? Чего ты ждал?

«Потому что», — внезапно проносится в моей голове, «чернокнижники не должны бояться». Ни жизни, ни смерти, ни боли между ними. И тот день, когда я заметил первую чёрную нить, когда почувствовал агонию высыхающей в груди магии, стал днем, когда мой грёбаный страх впервые прорвался наружу.

Я яростно смотрю на русалку, закипая от её высокомерного психоанализа.

— Хочешь обсудить твои проблемы? Я с удовольствием покопаюсь в устройстве мозгов мерроу. Давай поговорим о библиотеке, Зефира. О том, что произошло в прошлый раз. — Я перехватываю её запястье, намертво фиксируя руку. Она замирает. Её глаза расширяются, и через шнур лавиной передается паника. — Кто там погиб?

Она пытается вырваться:

— Я не хочу об этом говорить.

— Нет? А как насчёт твоих врагов? Почему ты так до смерти боишься Силь? Что такого произошло, из-за чего ты промышляла раскопками могил в Крестфолле? Ты не лучше меня, Зефира. И у тебя нет ответов на все вопросы.

— Я никогда этого и не говорила! — Её злость вперемешку с моей едва не разрывает серебряную нить, словно весь этот долг вот-вот взлетит на воздух. — Но ты ведёшь себя так, будто «чернокнижник» — это какое-то высшее существо. Ты мужчина, Арион. У тебя есть магия, но ты всё ещё человек.

— И это худшее, чем я мог бы быть, верно?

— Нет. Худшее, чем ты можешь быть, — это быть полным ненависти, жестоким и одержимым… — На последнем слове её голос срывается. — Мне плевать, что ты человек. Мне важно то, что ты в корне неправ насчёт мерроу. Мне важно, что именно ты — конкретно ты, а не всё человечество — вырезал русалок и засадил меня в темницу. А теперь ты рискуешь нашими жизнями. Если тебе так хочется прыгнуть головой в лесной пожар — валяй. Но не тащи меня за собой.

— Я не просил об этом долге жизни. — Я резко отпускаю её запястье, но делаю это слишком внезапно. Она не успевает удержать равновесие.

Рухнув мне на грудь, она утыкается лицом в мою кожу; её розовые волосы рассыпаются плечами, полностью скрывая чёрные гниющие вены. Ни один из нас не двигается. Какое-то время мы просто застываем. Поддавшись порыву, я аккуратно убираю прядь с её лица и заправляю за ухо. Она поднимает глаза, встречаясь со мной взглядом, и то, что она видит в моём лице, заставляет её испуганно отпрянуть. Она поспешно отползает к противоположной стене пещеры.

Я жду, что она начнет язвить. Одарит меня презрением. Скажет подавиться сыром и сдохнуть. Но она не делает того, чего я от неё жду. Она, чёрт побери, никогда этого не делает.

— Почему ты приказал мне бежать? — тихо спрашивает она. — Когда эти твари из культа зажали нас в угол, и их вожак душил меня… ты крикнул им пытать тебя. Убить тебя. — Её взгляд скользит по моей груди, задерживаясь на венах, а затем снова поднимается к моим глазам.

— А есть разница?

— Да.

— Почему?

— Потому что мы связаны, Арион. И мы в этом дерьме вместе, независимо от того, как сильно ты ненавидишь меня, а я — тебя.

Она права. Я действительно ненавижу её. Даже сейчас, когда она сидит в неоновом свете древнего грота, окутанная фиолетовыми и синими бликами, словно ожившее божество океана, у меня просто нет другого выбора. Перестать ненавидеть мерроу — всё равно что вырвать последнюю частицу Мортема из своего тела. Последние крупицы былого величия. Перестать ненавидеть Зефиру означало бы признать себя окончательно, безвозвратно сломленным. И всё же, чем дольше я вглядываюсь в её глаза, тем яснее вижу скрытую там правду. Словно фасад из солнечного света натянули поверх тёмной, холодной луны. Яркой, но лишь потому, что всё вокруг погружено во мрак. Такой же бездонный и бескрайний, как ночное небо глубин.

Я не могу оторвать от неё взгляда.

Как и она от меня.

— Культ Мортис тайно используется для обучения чернокнижников, — произношу я, потому что кажется несправедливым видеть её уязвимость и скрывать собственную. — Чтобы пройти Испытания, мы обязаны научиться терпеть любую боль. Магия выжигает наши души. Она перекраивает нас во что-то новое. В нас не должно оставаться слабости.