Развод. Ты мне должна (СИ) - Дюжева Маргарита - Страница 32

Пришлось ему заткнуться, проглотить то дерьмо, что кипело внутри и уйти.

Глава 14

Глава 14

В небольшой переговорной никого не было.

Я толкнула дверь и зашла внутрь, жестко чеканя каждый шаг. Каблуки цокали звонко и зло, в полной мере отражая творящееся в меня в душе.

Там все кипело, бурлило, взрывалось и клокотало.

Мерзавец! Мой бывший муж — самый настоящий мерзавец. Гнусный и отвратительный. Настолько неприятный, что я с содроганием вспоминала о том, что когда-то делила с ним кров и постель. Даже представлять, как ЭТО когда-то меня касалось было мерзко.

Тут уже не просто разлюбила, тут отвернуло напрочь, до тошноты. Убожество. Никчемное, подлое убожество.

Следом за мной в переговорную скользнула всклокоченная нервная дочь. Я спиной чувствовала ее присутствие, слышала, как пыхтит.

— Какого черта ты творишь, Кира? — я развернулась к ней лицом и повторила, выделяя каждое слово, — Какого. Черта. Ты. Творишь. Объясни мне пожалуйста.

— А что не так? — она с вызовом вскинулась, но прямой взгляд выдержать не смогла — отвернулась, нервно дернув плечами. Понимала, что границу перешла, но явно собиралась стоять на своем.

— Все не так. Ты только что нарушила закон, дав лжесвидетельства.

Ее щеки тут же заалели и покрылись малиновыми пятнами.

— Я ничего не нарушала.

— Ты врала в суде.

— Не врала я.

— Кира, — я сложила руки на груди и подошла к ней, глядя жёстко и в упор. Добрая мамочка, которая всегда занималась самоотречением ради ребёнка и семьи, закончилась. — хватит. Не разочаровывай меня еще больше.

— Можно подумать, ты меня не разочаровываешь! — выпалила она, отступая на полшага.

— И чем же я тебя разочаровала? — чуть склонив голову на бок, я смотрела на дочь, не понимая, как мы могли оказаться вот в такой ситуации. Почему вместо союзника я получила самого настоящего диверсанта, — тем, что не стала стелиться перед твоим отцом и безропотно глотать все то, дерьмо что он после себя оставил. Или может тем, что не поскакала по первому щелчку отпускать тебя на работу?

— Ты должна была…

— Стоп! Я ничего никому не должна! Все вокруг взрослые. Со своей головой на плечах и персональной ответственностью за свои поступки.

— Отец как раз ответственный, в отличие от некоторых! — обличительно прошипела она, — он, даже уходя, позаботился о нас! Купил Ваньке квартиру.

Я уже начала жалеть, что когда-то настаивала на этой покупке.

— Ммм, — протянула я, — а тебе рассказать, как было на самом деле? Как он поливал меня дерьмом за то, что я заставила его купить эту квартиру, вместо того чтобы позволить ему слить все деньги на своих мега-проектах?

— Мам…

— Или об этом не интересно слушать? Это не совпадает с твоим образом святого отца?

— Не надо про него так говорить.

— Я вообще никак не хочу про него говорить. Это ты мне постоянно навязываешь, какой он умный, хороший и заботливый. Для меня — это просто человек из прошлого, который не смог уйти достойно и все хорошее впечатление о годах, проведенных вместе, смазал своим ублюдским поведением.

— Ну конечно, ты не хочешь о нем говорить, — она театрально закатила глаза, — у тебя же теперь новый мужик.

— Мужчина, — поправила я, — у меня теперь новый мужчина. Его зовут Мирон. Для тебя Мирон Павлович.

— Я не хочу про него слышать! Потому что это…это…это мерзко!

— Что же тогда не мерзко, дочь? Принимать обратно блудливого кобеля, который вытер о тебя ноги? С восторгом бежать подтирать ему сопли, потому что он облажался по всем фронтам и теперь никому не нужен? Устраивать ему быт, гладить по лысеющей башке и терпеть дурной характер, послушно выполняя роль девочки для битья? Позволять вытирать об себя ноги и тешить его ущемленное самолюбие за счет своей самооценки? Это не мерзко? Или может, уйти после развода в монастырь, поставив крест на личной жизни:

— Такое чувство, что тебя ничего кроме твой самооценки и не волнует! — Кира краснела все сильнее и сильнее, — ты больше о себе думаешь, чем о семье.

— Семьи больше нет, Кира. И виновата в этом не я.

— Ты! — выкрикнула она, — потому что не стала за него бороться! Отдала какой-то шаболде, а она ему всю жизнь испортила, подставила.

— Бедный, несчастный, доверчивый Мишенька, — я покачала головой, — обвели его вокруг пальца, а я не спасла.

— Да! Не спасла. А теперь вообще предала!

— А он меня не предал?

— Он мужчина!

— И что? Для мужчин слово «верность» ничего не значит?

— Ты все переворачиваешь с ног на голову. У мужчин другое отношение ко всему этому. Он бы погулял и вернулся! Тебе надо было просто за него держаться и ждать.

— А зачем он мне нужен такой нагулявшийся? Чтобы что? В жизни, знаешь ли, много другого интересного, кроме как бесплодные ожидания, когда кто-то нагуляется.

— Ты не имела права путаться с этим своим Мироном! Не имела!

— И кто же эти права для меня определил? Бывший муж, пока с Оксаной своей обнимался? Или инфантильная дочь, с чего-то решившая, что мать — это придаток для всеобщего удобства?

— Неужели ты сама не понимаешь, насколько это отвратительно? При живом отце, с каким-то посторонним мужиком…— ее откровенно передернуло, — как тебя саму-то не воротит?!

— Представь себе, не воротит. Я чувствую себя любимой женщиной, о которой заботятся и которую уважают. Которую защищают и балуют, а не тыкают бесконечным «ты должна» и «не имеешь права».

Ее глаза сверкнули яростной обидой:

— Раз он такой замечательный, то и иди к нему. А я останусь с отцом! Кто-то же должен его поддерживать.

— Это не значит, что надо врать в суде.

— Я не врала. Я действительно с ним ездила по врачам, помогала проходить это освидетельствование, к которому ты и твоя адвокатша его принудили! Водила его из кабинета в кабинет! За руку, как ребенка!

Представляю эту трогательную картину. Непременно бы умилилась, да настроение не то!

— Ты прекрасно знаешь, что не было ни цветов, ни извинений на коленях, ничего. Отец просто ушел в новую красивую жизнь, выкинув меня как ненужную вещь. И не начинай снова это бред, про то, что он ошибся. Он не ошибся! Он сделал свой осознанный выбор! А ты сейчас осознанно в суде несла ахинею о его раскаянии.

— Потому что я его люблю! И хочу помочь!

— Это не помощь, Кирочка. Это пособничество. Клевета.

— Я должна ему помочь! — упрямо повторила она, — Он мой отец!

— Утопив меня? Навредив мне? Представив меня эдакой злой сукой, которая не простила раскаявшегося? Так вот он ни черта не раскаивается, Кирочка! Я не знаю, какой такой лапши он навешал тебя на уши, но последний раз, когда мы виделись, он обвинял меня во всех своих неудачах. Сказал, что я его сглазила.

— Может и сглазила! Мне откуда знать.

Пипец. Просто пипец. Сказала бы другое слово, но не матерюсь.

— Я никогда не просила выбирать между нами. Никогда не ставила тебе ультиматумы и не закатывала истерики по этому поводу. Хочешь с ним общаться — общайся, хочешь помогать — помогай. Но меня в это впутывать не смей. Михаил для меня больше не существует. И то, что он творит сейчас не заставит меня взглянуть на него иначе и захотеть что-то для него делать. Я воспринимаю его исключительно как мерзавца и врага.

— Конечно, у тебя же сейчас Мирон. — брезгливо выплюнула она.

— Моя личная жизнь никого не касается. В том числе и тебя. В твоем одобрении или позволении с кем-то встречаться я не нуждаюсь.

— Ну раз не нуждаешься, то Ваньку ты больше не увидишь, — фыркнула она, складывая руки на груди и этим жестом отчаянно напоминая своего отца.

Это был удар ниже пояса и подлая манипуляция, но я не дрогнула.

— Как скажешь, Кира. Не увижу, значит, не увижу. Это твой ребенок и решать тебе. Если когда-то потребуется помощь — обращайся. Сама я лезть не стану.

— Самоудалиться решила. Конечно, удобно, у тебя есть теперь куда время и силы тратить, а вот отец….