Кислотные сны. Удивительная история секретных программ ЦРУ «МК-Ультра», «Синешейка», «Артишок» - Ли Мартин - Страница 78

Экономические факторы имели мало общего с первоначальным импульсом кислотного рока — жизненно важной, бурлящей вспышкой, которая разнесла в пух и прах устоявшиеся правила мира звукозаписывающих компаний. Причудливые, извилистые ритмы ранних психоделических групп были слишком длинными и бесформенными для трансляции на AM radio, поэтому этот тип музыки был мало известен по всей стране. Только после того, как крупнейшие звукозаписывающие компании обрушились на the Haight и использовали свое огромное финансовое влияние для подписания контрактов, записи и продвижения самых успешных исполнителей эйсид-рока, звучание Сан-Франциско было сведено к формуле. Оглушительная громкость и световые шоу стали стандартными на концертах. «Это как телевидение, громкое, большое телевидение», — сказал Джерри Гарсия из Grateful Dead о кислотном роке после того, как он стал официальным. «Это была чувствительная поездка, и она была потеряна… [Она] уже много лет не поражала воображение по-новому».

Способность воспринимать критику — одна из главных характеристик американского капитализма и один из ключей к его устойчивой гегемонии. Хотя они начинаются с символического вызова существующему положению вещей, бунтарские стили неизменно заканчиваются созданием новых условностей и новых возможностей для индустрии. Даже длинные волосы — выдающийся символ бунта 1960-х (по крайней мере, для мужчин) — оказались коммерческой удачей для парикмахеров: 20 долларов за стрижку, и каждый мог выглядеть как его любимая рок-звезда! К концу десятилетия у контркультуры были миллионы видимых приверженцев. Рок-н-ролл, наркотики и модная одежда были включены в социальный мейнстрим, как яйца в тесто.

Йиппи и их союзники по молодежному движению пытались противостоять этой тенденции, продвигая миф о единой контркультуре. «Мы — народ… целая нация», — сказал Джон Синклер. У этого уникального психогеографического образования были свои средства массовой информации, своя музыка и танцы, свои молодежные гетто и коммуны; более того, его граждане были вовлечены в борьбу за национальное освобождение против «фашистских свиней» Метрополии. Эбби Хоффман назвал подающую надежды молодежную колонию «Нацией Вудстока», а в своей одноименной книге раскритиковал фильм «Вудсток» за то, что он превозносит модный капитализм, избегая политики. Он и его соратники чувствовали, что хиппи давно пора отрастить шипы и защищать себя и свой образ жизни, который подвергался все возрастающим нападкам. Поговаривали даже о создании Вудстокской народной партии, которая стала бы воинствующим авангардом фронта освобождения психоделиков.

Такое представление было еще одним примером мании величия молодого поколения, которое беспечно «ошибочно принимало свой демографический рост за реальную политическую власть», как выразился Стэнли Ароновиц. («Мы повсюду» — так называлась вторая книга Джерри Рубина, которую он посвятил погоде в Андеграунде.) В своем обдолбанном высокомерии Йиппи, «Белые пантеры» и Weatherpeople неправильно истолковали глубину культурной революции и ее влияние на политическую ситуацию в Америке. Их иллюзии о всемогуществе Движения частично проистекали из их опыта употребления психоделических препаратов. Они верили, что ЛСД содержит внутреннее революционное послание; однако такое представление, по сути, было усиленным отражением их собственных политических наклонностей. («Вудсток был политическим, потому что все спотыкались», — сказал Карл Крейзи, член руководящего комитета YIP.) Как и многие другие, возбужденные активисты поддались вечному «искушению ЛСД» и предположили, что у всех остальных будут подобные озарения, пока они будут под кайфом от кислоты. «У меня не было ощущения, насколько я уникален», — позже вспоминал Джон Синклер. «Я так много проецировал в течение стольких лет, что это ослепило меня от видения этого… ЛСД сделал это, вы понимаете, что я имею в виду — «Все едины, и да-да-да»… Я просто подумал, что именно так я попал туда, где я был, и я решил, что все были в одном и том же месте… Я был так глубоко погружен в это, что не видел, что происходит».

Когда Синклер впервые включился в начале 1960-х, среди пионеров хип-хопа преобладало мнение, что для инициации следует использовать кислоту, как это подразумевал Хаксли, когда говорил об открытии дверей восприятия и расширении области сознания. Конечно, получать кайф могло быть очень весело, но это редко сводилось просто к кайфу, чистому развлечению; эпоха требовала большего. «Наркотики во многом способствовали помещению людей в исторический контекст — в радикальную позицию», — написал Джордж Кавалетто для Службы новостей освобождения. «Употребление наркотиков было первым революционным шагом, который сделали многие люди».

Однако к концу 1960-х годов так много людей накуривались, что отождествление употребления наркотиков с более острыми формами культурных и политических отклонений значительно ослабло. Вместо того чтобы быть оружием в войне поколений, марихуана и ЛСД часто служили реквизитом для удовольствия, атрибутикой хорошей жизни, которая включала водяные кровати, колоды магнитофонов, зажимы golden roach и множество предметов для досуга. Старшеклассники каждые выходные глотали таблетки кислоты, как будто это были леденцы. И большая часть ЛСД была похожа на конфеты — полна добавок и примесей. Физическое загрязнение уличной кислотой символизировало то, что происходило во всей культуре. «Таблетка больше не была таинством, — сказал Майкл Россман, — а коммерческим знаком, лишенным своей основной оболочки любви, ритуала и поддержки сообщества ищущих».

Многие люди, впервые попробовавшие ЛСД в этот период, потворствовали своему стремлению к измененным состояниям сбитым с толку, несфокусированным и саморазрушительным образом. Именно так было, когда орда молодых людей собралась на Алтамонт Спидвей в Ливерморе, Калифорния, в декабре 1969 года на бесплатный рок-концерт с участием The Rolling Stones. Вместе с толпой пришли дилеры, продававшие все виды наркотиков, включая большое количество ЛСД. Мик Джаггер пролетел над обкуренной толпой на вертолете вместе с самим Первосвященником Тимоти Лири, который в то время ожидал суда за незаконный оборот марихуаны в Лагуна-Бич в прошлом году. Даже несмотря на то, что длинная рука закона готовила ему мертвую хватку, Лири по-прежнему сиял этой гигантской улыбкой-маяком, куда бы он ни пошел. Его экспансивное поведение никак не выдавало человека, обреченного на тюрьму, когда они с Джаггером приземлились в Алтамонте. Они вышли вместе, Лири ухмылялся и размахивал знаком мира.

Обеспечение безопасности фестиваля было поручено «Ангелам ада», которые были заняты тем, что поглощали свою порцию пива и горстями ели кислоту. Возле сцены вспыхнули драки, в то время как Ангелы противостояли толпе численностью от четверти до полумиллиона человек. Что еще хуже, среди зрителей циркулировало немного зараженного ЛСД, но сцена была настолько жестокой, что люди сходили с ума, независимо оттого, какой тип кислоты они принимали. Парамедики и врачи из бесплатных клиник Хейт-Эшбери и Беркли вылечили столько несчастных, что у них через полчаса закончился торазин. Тысячи других получили порезы на ногах, переломы костей, раны на голове и кое-что похуже, когда Ангелы пришли в неистовство.

В этот водоворот окунулись The Rolling Stones. Лири сидел сбоку от сцены, размышляя над огромным морем плохих трипперов, когда они начинали свой сет. Насилие достигло своего неизбежного апогея, когда Stones исполнили «Sympathy for the Devil», свою песню о том, что каждый человек причастен к жизненному злу, грешник и святой — две стороны одной медали. Восемнадцатилетняя чернокожая по имени Мередит Хантер была зарезана и затоптана до смерти бандой Ангелов Ада. Она была одной из четырех человек, погибших в Алтамонте. Но Джаггер не мог видеть ничего, кроме кружащихся форм и теней, а Камни продолжали играть, временами с удивительной красотой и настойчивостью, даже когда перед ними разгорались бои.

По мере того как десятилетие подходило к концу, дела шли все хуже и хуже. На неделе фиаско в Алтамонте Чарльз Мэнсон и его последователи-«хиппи» были арестованы и обвинены в убийстве Шэрон Тейт и четырех ее друзей. Гламурная молодая киноактриса, жена режиссера Романа Полански, была на восьмом месяце беременности своим первенцем. В июле 1969 года ей нанесли сорок девять ударов мясницким ножом, а стены ее особняка в Бел-Эйр, Калифорния, были измазаны лозунгами, написанными кровью жертв. Сенсационные истории о черной магии, гипнозе и запугивании с помощью заклинаний были разыграны в национальных средствах массовой информации, которые сосредоточились на деле Мэнсона так, как будто вся молодежная культура находилась под судом.