Кислотные сны. Удивительная история секретных программ ЦРУ «МК-Ультра», «Синешейка», «Артишок» - Ли Мартин - Страница 47

Клеветническая кампания принесла свои плоды. В апреле 1966 года Sandoz Pharmaceuticals отозвала весь ЛСД, который она раздавала ученым для исследовательских целей, остановив почти все эксперименты, спонсируемые правительством в США (за исключением секретных исследований, проводимых ЦРУ и военными). Политики выступили с заявлениями против наркотика, надеясь справиться с полномасштабной ЛСД-паникой, охватившей страну. Один правительственный чиновник зашел так далеко, что охарактеризовал ЛСД как «величайшую угрозу, стоящую сегодня перед страной… более опасную, чем война во Вьетнаме».

В этой атмосфере, близкой к истерии, несколько представителей растущей кислотной субкультуры были вызваны для дачи показаний перед подкомитетом Сената. Тимоти Лири предложил политикам оливковую ветвь, предположив, что мораторий на ЛСД может быть уместен. (Несколькими месяцами ранее Лири был признан виновным в попытке контрабанды марихуаны в США, за что получил самый суровый приговор, когда-либо назначавшийся за хранение марихуаны — тридцать лет тюремного заключения и штраф в размере 30 000 долларов. На момент слушаний в Сенате его дело рассматривалось в апелляционном порядке.) Одетый в костюм и галстук, с аккуратно подстриженными волосами, Лири объявил, что призовет всех прекратить прием ЛСД на год, если законодатели воздержатся от запрета препарата. Репрессивное законодательство, предупреждал Лири, положит начало эпохе сухого закона, которая будет «гораздо более обременительной и мучительной», чем дни самогоноварения 1920-х и 1930-х годов. «Мы не хотим любительской продажи или распространения ЛСД на черном рынке», — сказал Лири. — «Вы не знаете, что получаете».

Лири утверждал, что он всегда был противником неизбирательного употребления психоделиков. «В течение шести лет я был в неудачном положении, предупреждая общество о том, что это должно было произойти. Мы знали, что будет ЛСД-паника. Мы видели его приближение, как метеоролог видит приближение урагана…. Но были предприняты все попытки удержать его под землей. Всю эту энергию просто невозможно удержать под землей». Чтобы гарантировать высокое качество ЛСД и надлежащее использование наркотика, Лири предложил проводить семинары для студентов старших классов и колледжей в специальных центрах психоделической подготовки. Эти учреждения выдавали лицензии ответственным взрослым, которые хотели использовать ЛСД «для серьезных целей, таких как духовный рост, стремление к знаниям или для собственного личностного развития». А как насчет парня, который выбирает военную службу, а не колледж? — спросил сенатор Тед Кеннеди, член Подкомитета по борьбе с преступностью среди несовершеннолетних. «Я думаю, что в армии будущего, — ответил Лири, — ЛСД будет использоваться для расширения сознания, чтобы эти люди могли более эффективно выполнять свои обязанности».

Артур Клепс разозлился, наблюдая, как политики с презрением и насмешкой реагируют на показания Лири. Когда настала его очередь говорить, он решил быть жестким со своими собеседниками. «Не могли бы вы сказать мне, действительно ли вас зовут вождь Буху?» — спросил один сенатор-южанин. «Боюсь, что так», — ответил Клепс. После чего он разразился одной из самых возмутительных обличительных речей, когда-либо произносимых на Капитолийском холме.

«Нам трудно представить, каково это — родиться в 1948 году, — разглагольствовал Клепс, — но это очень похоже на рождение в сумасшедшем доме». Шеф Boohoo был особенно раздражен утверждением комиссара FDA Годдарда о том, что вызванное ЛСД расширение разума было «чистой чушью», поскольку его нельзя было измерить объективными тестами. «Если бы я проводил вам тест на IQ и во время его проведения одна из стен комнаты открылась, давая вам возможность увидеть сияющее великолепие центральных галактических солнц, и в то же время ваше детство начало разворачиваться перед вашим внутренним взором подобно трехмерному цветному фильму, вы бы плохо справились с тестом на интеллект».

Клепс говорил с праведной местью. «Мы не наркоманы, мы не преступники, мы свободные люди, и мы будем реагировать на преследование так, как всегда реагировали свободные люди». Если Лири посадят в тюрьму, пригрозил Клепс, тогда начнется настоящий ад. Разразилась бы религиозная гражданская война. «Я бы предпочел, чтобы тюремная система пришла в негодность, и это произошло бы, если бы большое количество ЛСД было доставлено в тюрьму и распределено среди заключенных… Нам пришлось бы рассматривать эти места как концентрационные лагеря, где людей сажают в тюрьму из-за их религии…. Я бы прибегнул к насилию…. Так начиналась эта страна…»

Когда Аллен Гинзберг выступил в суде, он попытался успокоить комитет, объяснив спокойным и достойным тоном, что многими людьми, принимавшими ЛСД, двигало желание получить длительный положительный эффект, а не мгновенную вспышку. Пытаясь рассказать о природе ЛСД-опыта, он сослался на свою собственную психоделическую историю. Он рассказал о написании второй части «Воя» на пейоте и о страшных видениях, когда он проглотил яге в Перу Он сказал, что перестал принимать психоделики на несколько лет, до 1965 года, когда он употребил кислоту в Биг-Суре в тот самый день, когда президенту Джонсону была назначена операция на желчном пузыре. Оставалась всего неделя до демонстрации в честь Дня Вьетнама в Беркли, на которой Гинзберг должен был выступить. В радикальных кругах нарастала большая враждебность к политике Джонсона. Гинзберг подумал о больном президенте и надвигающемся протесте. Впечатленный величием лесистого пейзажа и океанских утесов, поэт понял, что более резкие слова и негативные вибрации не помогут ситуации. Находясь под воздействием кислоты, он преклонил колени и помолился за здоровье Джонсона в психоделическом примирении со своим гневом по поводу разгрома администрации во Вьетнаме.

Все это было способом Гинзберга сообщить сенаторам, что ЛСД может оказывать положительное влияние на сознание. Он утверждал, что для здорового человека наркотик представлял незначительный риск, после чего бородатый бард быстро получил отпор от сенатора Джейкоба Джавитса из Нью-Йорка, который напомнил ему, что как непрофессионал он не имеет права комментировать медицинские аспекты ЛСД. Но Гинзберг не стал отрекаться. Он настаивал на том, что имело место журналистское преувеличение опасности ЛСД, и предупреждал, что законы, принятые в атмосфере невежества и истерии, почти наверняка создадут больше проблем, чем решат.

Некоторые правительственные чиновники также выразили оговорки по поводу нового законодательства о запрете ЛСД. «У меня сильное чувство», — сказал доктор Стэнли Йоллес, бывший директор NIMH, — «что если мы объявим хранение ЛСД незаконным, это еще больше загонит его в подполье и, возможно, положит начало бравированию властью… более патологический процесс и более ярко выраженный акт бунта». Йоллес верил, что карательные меры на самом деле подстегнут рост незаконного рынка наркотиков, что и произошло.

Исторически в Соединенных Штатах репрессивный контроль был нацелен на наркотики, которые ассоциировались с бедными, обездоленными и расовыми меньшинствами; часто такой контроль вводился во времена социального кризиса (например, во время Великой депрессии была запрещена торговля наркотиками в черно-коричневых гетто). В 1960-е годы психоделические наркотики стали ассоциироваться с культурным и политическим бунтом, но в этом случае группа потребителей состояла в основном из хорошо образованной белой молодежи среднего класса. Как символ конфликта поколений, кислота стала удобным козлом отпущения для хранителей статус-кво, которые восприняли крестовый поход против ЛСД как проблему высокого консенсуса в эпоху, в остальном пронизанную политическими расколами. Ссылаясь на призрак галлюциногенных препаратов, консервативные политики неявно атаковали группы, выступавшие против войны во Вьетнаме. Конечно, было бы намного легче дискредитировать дело радикалов, если бы остальная часть общества могла быть убеждена, что эти наглые радикалы были не в своем уме — и увлечение ЛСД рекламировалось как верное доказательство этого.