Кислотные сны. Удивительная история секретных программ ЦРУ «МК-Ультра», «Синешейка», «Артишок» - Ли Мартин - Страница 45

Только позже, когда летом 1967 года эйсид-рок стал национальным, сцена начала меняться. Было ли это из-за стремления к прибыли или просто из-за того, что эйфорический дух первых дней становилось все труднее поддерживать, некоторые из оригиналов почувствовали, что дела идут наперекосяк. Перспективный рок-промоутер по имени Билл Грэм проводил концерты в Fillmore auditorium и руководил крупнейшими выступлениями. В отличие от Чета Хелмса, который устраивал свои танцевальные шоу большей частью бесплатно, Грэм участвовал в них исключительно ради денег. Хотя он отказался включаться, он был настроен достаточно, чтобы увидеть, что световые шоу и кислотный рок могут иметь массовую привлекательность. Вскоре в его дверь постучались влиятельные исполнители звукозаписи.

Хотя многим молодым людям не понравилось «коротко стриженное» отношение Грэма к бизнесу, ему удалось организовать продолжающуюся музыкальную вечеринку, а также он поддержал талантливых художников-плакатистов, которые вскоре сделали психоделическое искусство международным стилем. Именно под патронажем Грэма рок-клуб превратился в значительное культурное учреждение. (Он также заказывал выступления не рок-исполнителей, таких как Ленни Брюс, который выступал в Fillmore в 1966 году незадолго до своей смерти от передозировки героина.) Рок-н-ролльные шоу, которые продвигал Грэм, стали новым социальным ритуалом, прежде всего музыкой для умов и мощным стимулом для распространения психоделиков.

Празднование эйсид-рока не ограничилось концертным залом, а выплеснулось на улицу, которая стала центром жизни в Хейте. Улица была центром внимания, местом, где вы ходили, разговаривали и одевались так, как вам хотелось. Благодаря приятному климату вы могли бы большую часть времени проводить на улице, подвергаясь постоянному параду раздражителей — дикие костюмы, спонтанный театр, разнообразные выходки, бродячие менестрели. Люди принимали не просто эффектные позы. Патрулирование улицы при всех регалиях было актом неповиновения, открытым отказом верить в Систему. Но это было и нечто большее. Для тех, кто обменивался понимающими улыбками во время своих ежедневных обходов, длинные волосы, бусы и босые ноги были не только символом отчуждения, но и позитивным скачком сознания, подтверждением радикально отличающегося набора личных и социальных приоритетов.

Хейт становился испытательным полигоном для новых форм человеческого опыта. Обитатели кислотного гетто часто объединялись в племена или «намеренные» семейные ячейки. Они практиковали общинный образ жизни, при котором частная собственность была сведена к абсолютному минимуму. Сексуальная исключительность часто отвергалась в пользу группового брака. Ослабление сексуальных нравов отчасти было выражением растущего стремления к общей духовности. Зависания или ограничения любого рода могли только помешать процессу исцеления, который влек за собой не что иное, как восстановление экстази в качестве точки опоры повседневной жизни.

В Хейте назревало волнение. Хотя гетеросексуальный мир едва начал замечать происходящее, психоделический город-государство переживал свой краткий золотой век. Энергия, несомненно, была заоблачной; поэты и мечтатели одерживали верх. Так или иначе, все это вращалось вокруг наркотиков. Психоделический опыт был общим аккордом общего сознания, который объединил все сообщество. Люди постоянно говорили о кислоте, о том, как она разрушает предубеждения и заставляет вас претерпевать серьезные изменения. «Казалось, мы попали в машину времени», — сказал Стивен Гаскин, самозваный оратор из Хейт-Эшбери. «Почти все, что мы делали, было в некотором смысле круто, потому что все это было обучение… Все это требовало внимания, и вы не могли проводить эксперименты достаточно быстро, чтобы подхватить кислоту».

Хейт-Эшбери был первым в мире психоделическим супермаркетом, местом, где кислота впервые была продана в массовых масштабах. Бесспорным королем незаконной торговли ЛСД был Огастес Оусли Стэнли III, щеголеватый человек, который мог часами читать рэп на темы, варьирующиеся от эйсид-рока до физики Эйнштейна. Личная история Оусли в некотором роде загадочна — что вы можете сказать о человеке, который съедал по четыре стейка в день, потому что был убежден, что овощи — это яд? Его отец был государственным прокурором, а дед — сенатором США от штата Кентукки. Оусли был исключен в девятом классе за то, что пронес на территорию школы алкогольные напитки, после чего его переводили из одной подготовительной школы в другую. К восемнадцати годам он разорвал все семейные связи. Затем он ненадолго отслужил в ВВС, несколько лет побродил по Западному побережью и познакомился с Мелиссой Каргилл, молодой студенткой, специализирующейся на химии в Беркли. Вместе они начали массовое производство ЛСД, которое сделало бы его легендой молодежной культуры.

Продукт Owsley впервые появился на улицах в феврале 1965 года, в безмятежные дни первых испытаний кислоты. Хотя его карьера контрабандного химика привела его к затворническому образу жизни, время от времени он появлялся на психоделической сцене. Он посетил Миллбрук и был под рукой, чтобы свободно оторваться на нескольких диких вечеринках, организованных Кизи. Оусли был настолько впечатлен музыкой Grateful Dead, что стал покровителем группы. В этот период он также познакомился с Тимом Скалли, научным вундеркиндом из Беркли, чей IQ перевесил чашу весов. Он и Скалли некоторое время путешествовали с the Merry Pranksters. Навыки Скалли в области электроники пригодились в psychedelic bus, и он помог разработать звуковое оборудование для the Dead. Но Оусли больше интересовали его знания в области химикатов, которые были потрясающими. Скалли стала его ученицей, и весной 1966 года они вместе основали подземную лабораторию в Пойнт-Ричмонде, Калифорния.

Известный во всем Хейте как «неофициальный мэр Сан-Франциско», Оусли культивировал образ волшебника-алхимика, чьи намерения в отношении ЛСД были священническими и магическими. С годами у него сложился довольно эзотерический взгляд на ЛСД и его потенциал. Например, он был убежден, что психические «вибрации» в лаборатории в тот самый момент, когда смешивались необработанные ингредиенты ЛСД, оказывали сильное влияние на то, какие поездки будут у людей. Оусли был одержим стремлением сделать свой продукт как можно более чистым — даже более чистым, чем Sandoz, которая описывала ЛСД в своих научных отчетах как желтоватое кристаллическое вещество. Осваивая свое незаконное ремесло, Оусли нашел способ облагородить кристалл так, что он казался бело-голубым под флуоресцентной лампой; более того, если кристаллы встряхивать, они испускали вспышки света, что означало, что ЛСД в чистом виде был пьезолюминесцентным — свойство, присущее очень небольшому числу соединений.

Сначала Оусли производил ЛСД в виде порошка, который можно было разливать по желатиновым капсулам. Он также продавал его в виде жидкости («Материнское молоко»), окрашенной в светло-голубой цвет, чтобы дистрибьюторы могли отслеживать, в какие кубики сахара были насыпаны добавки. Но с помощью этого метода было трудно контролировать дозировку, поэтому Оусли вложил деньги в профессиональный пресс для таблеток и вскоре начал окрашивать свои таблетки в другой цвет каждый раз, когда выпускал новую партию. Хотя между таблетками не было никакой разницы (каждая содержала тщательно отмеренные 250 микрограммов), уличный фольклор приписывал каждому цвету особые качества: красный считался исключительно мягким, зеленый — резким, а синий был идеальным компромиссом.

Благодаря выпуску высококачественных товаров и цветовой маркировке своих планшетов Оусли смог оставаться на несколько шагов впереди своих конкурентов. Даже в Хейте, где он был основным источником ЛСД, на черном рынке были доступны и другие марки. Но кислота Оусли была повсеместно признана самой сильнодействующей, и ее почитала возбужденная молодежь. «Каждый раз, когда мы делали очередную партию и выпускали ее на улицу, — вспоминал Скалли, — расцветало что-нибудь красивое, и, конечно, мы верили, что это все из-за того, что мы делали. Мы верили, что являемся архитекторами социальных перемен, что наша миссия состоит в том, чтобы существенно изменить мир, и то, что происходило в Хейте, было своего рода лабораторным экспериментом, микроскопическим образцом того, что произойдет во всем мире».