Княжна-попаданка. Между Русью и Степью (СИ) - Каплунова Александра "Laverel" - Страница 19

— Ну, маленькая княжна, — обронил оглан, и снова не разобрать мне, чего больше в голосе, насмешки или любопытства? — Показывай свою науку.

Я кивнула Тимофею. Старик откашлялся в бороду и повел пальцем по строкам медленно, чтоб оглан поспевал. Кутлуг держал свою книгу, сверял. Сходилось. Дата в дату, мешок в мешок, вес в вес. И мера единая, конечно, тоже очень помогала.

Я следила за тем, как Тимофей читает, и на одной из строчек попросила приостановиться.

— Вот, погляди, — я заранее про эту ситуацию узнала уже. — Третий день, пошло расхождение, — и Кутлуга позвала. Тот кивнул, подтверждая, и тоже эту строчку показал, у него-то исправления не было. — Не досчитали сперва двадцати мер. При том без умысла произошло, верно говорю, Тимофей?

Я на старика глянула, тот затылок почесал от неловкости.

— Все так, матушка. Забыли вписать, когда телегу с дальнего поля приняли. Там кобылка захромала, мы ее кинулис разгружать, а про тетрадку…

Я кивнула ему и чуть махнула рукой.

— Но нашли, вписали, свели, — теперь уж все закивали, видя систему. — Вот в том и сила, чтобы не воров искать или друг на друга пенять, а в том, чтоб учет с контролем вести с двух заинтересованных сторон.

И ведь всего-то делов-то было. Не в одну книгу писать, да абы как и еще и в уме половину держать, а с двух сторону одним учетом вести. Проще некуда.

Арслан листал молча. Разглядывал записи, потом поднял на меня глаза, и я внутренне подобралась.

— За седмицу до твоих книг, — сказал он негромко, — амбар недосчитывался по три-четыре меры в день. Я думал — мыши да гниль. — Он усмехнулся одним уголком рта. — Мыши, стало быть, на двух ногах ходили.

— И в ворота выходили, — поддакнула я. Воришек я навидалась там, в прошлой своей жизни, столько, что нюхом чую. И тут таких хитро…лапых тоже ловить еще придется. Но то вторым этапом пойдет.

— Заводи третью книгу, — сказал он вдруг. — На скот и на сено. Раз уж у тебя так складно выходит.

Вот оно! Я и не сдержала улыбки. Дверь в хозяйство мне не приоткрыли — ее мне распахнули настежь!

Арсалн, мою улыбку завидев и сам заулыбался широко. По нраву пришлось, что жену будущую так порадовал. Ну и мне теперь надо не подвести.

С того дня меня будто прорвало. Или, вернее, прорвало хозяйство — оно копило болячки годами, а тут нашлось кому ими заняться.

Колодец во дворе был — слезы. Воду таскали бадьей на веревке, веревка вся в узлах, тащится тяжко, бабы надрывались. Сперва-то я думала, что надо просто на новую заменить, но мне объяснили — все равно порвется. Колодец-то глубокий, стенки неровные. Пока за веревку вверх тащат, все за что-то цепляют. Ой, ну ерунда, да и только.

Я выпросила у оглана здешнего кузнеца, Михея, угрюмого русского мужика с руками-клещами, и нарисовала ему ворот. Простой, с рукоятью и зубчатым стопором, чтоб бадья назад не сорвалась. Михей сперва глядел на мои чертежи, как на бесовские письмена, потом крякнул:

— А ить выйдет, — и сладил за три дня. Бабы, что прежде воду таскали, чуть мне руки не целовали.

За колодцем пошла кухня. Я развела по местам, где что хранить, чтоб крупа не отсыревала рядом с соленьями, чтоб мясо не лежало там, куда солнце бьет. Завела черед: кто когда у печи, кто воду носит, кто дрова. Бабы поначалу ворчали (при прежней-то воле каждая сама по себе кудахтала), а как поняли, что теперь не все на одну валится, притихли.

И тепло. Я растолковала, отчего в трапезной из всех щелей дует, и велела проложить пазы мхом да обить лавки у самой стылой стены. Мелочь. А оглан, зайдя как-то вечером, повел носом и хмыкнул:

— Теплее стало, — и поглядел на меня так, что я едва половник не выронила.

Айбике, если не считать ее “нейтралитета” в отношенческом конфликте с Лейлой, окончательно сделалась мне союзницей. Уговор наш держался крепко: я сняла с ее плеч хозяйство, она с моих — все то, в чем я была как слепой котенок: здешние обычаи, кому поклониться, кого обойти, чье слово что весит.

Да и бардак-то здесь царил именно потому, что слишком уж сильно смешались культуру. При том разобраться кто из них что в итоге делает — не сумели. Так и тянули все в разные стороны, как лебедь, рак и щука, а воз на месте оставался.

А что до Лейлы, а притихла. Не подобрела, нет, такие не добреют. Но как увидала, что я не в горнице слезы лью, а двором ворочаю, и оглан меня слушает, поубавила прыти. Кланялась теперь ниже, чем надо, и улыбалась слаще, чем стоило. От такой тишины у меня, признаться, спина чесалась пуще, чем от прежней грызни. Тихий-то омут, известно, кого в себе держит. Но это я отложила до поры, до времени. Велела только Любавушке с ее помощницами верными, за этой волоокой красной девицей хорошенько пригляд вести.

Дни за днями стали пролетать так, что я им и счет вести перестала, в дела окунувшись, а там и весть пришла.

Прискакал гонец, взмыленный, в русском кафтане. Привез грамоту от батюшки моего, князя. То бишь от батюшки княжны Евпраксии, чье тело я нынче пользовала.

Тимофей, читавший грамоту вслух, аж прослезился: князь-де собрался сам, в ближайшую седмицу, наконец-то, ехать к нам — свадьбу играть. Скрепить уговор. Отдать дочь по чести, при свидетелях, как договорено меж Русью и ханом.

И с того дня оглан стал куда чаще ко мне захаживать. Будто весть о том, что нам таки ж придется с ним породниться, только теперь до его головушки и дошла.

Глава 30

В основном, правда, то были обычные посиделки. Часто он и других девок звал, из наложниц, и тогда мы все чинно распивали чаи и перекидывались острыми и часто ядовитыми фразочками. Меня такие посиделки утомляли страшно, о чем я в итоге со всей наглостью Арслану и высказалась.

— Я думала, оглан, ты меня получше узнать хочешь. А выходит так, будто ты меня в стресс-тест отправляешь, — на эмоциях даже формулировку не поправила, снова привычным жаргонизмом припечатала.

Оглан, впрочем, похоже уже к моим странным словцам почти привык. Потому как даже не удивился.

— А как же ты хочешь? — спросил он. Но я на то фыркнула и подбородок задрала.

— Странно мне от взрослого мужчины слышать вопросы о том, как за девушкой ухаживать следует.

И вышла, как оскорбленная невинность. Ни дозволения не дождалась, ни попрощалась.

Нет, вот привык же, что девки сами на него вешаются.

Пусть отвыкает.

С того дня Арслан стал слать мне подарки. Ткани, янтарь, золото. Даже служанок-банщиц мне отдельных выделил. Нет, те-то, конечно дело знали, но я-то не этого хотела. А как же разговоры по душам? А как же обсуждения со спорами.

В очередной раз получив драгоценное ожерелье в бархатной шкатулочке, я уже даже глаза закатила.

И в ответ отправила Арслану ребус. Нарисовала сама, дала инструкцию, и отправила ему разгадывать.*

Пусть голову подключает, а не привычными тропками бродить пытается. А то решил, что со мной, как с прочими все просто будет. Ан-нет. Стоит ему это уже усвоить, что я другой сюда приехала.

На записку мне никакого ответа не последовало. И шкатулки приходить ко мне продолжили, но все будто бы даже по расписанию. Как в один и тот же час, что заставило меня задуматься, что Арслан уже тоже игру какую-то затеял.

Накануне того дня, когда ждали батюшку, он даже пришел за мной сам.

Уж смеркалось. Я как раз отпустила девок и сидела у окна, перебирая в голове, что еще успеть надобно до свадьбы. И тут — он, без свиты, без слуг. Одет по простецки, поди признай в нем оглана. Встал в дверях, плечом о косяк оперся.

— Идем, — говорит. — Покажу кое-что.

Я едва усмешку сдержала. Приходил так ко мне как-то Михалыч, еще в той, заводской жизни. Подпитый. В каптерку зазвать хотел. Я ему тогда зазывалку чуть и не отчекрыжила штыковой лопатой. По всему цеху гоняла, пока не протрезвел.

— Опять сокола? — я бровь приподняла, лицом не выдывая, что все ж заинтригована.

— Опять упрямство твое, — усмехнулся он и головой качнул. — Идем, не пожалеешь, маленькая княжна.