Механизатор 82. Том 2 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 64

Я это, конечно, знал и раньше.

Я знал это с одиннадцати лет, потому что в селе такие вещи от детей не скрывают: мне это выложили пацаны во дворе, году в семьдесят четвёртом, в той формулировке, в какой это ходило по селу — «сам виноват, полез».

Мать со мной про это не говорила ни разу.

Ни в детстве, ни потом, ни в этой жизни: за одиннадцать лет она произнесла «отец» раз, наверное, тридцать, и все тридцать — в бытовом смысле, «отец бы посмотрел», «отец это сам делал».

А что было написано в акте, я в первый раз прочитал в двадцать три года, зимой восемьдесят четвёртого, в выгородке бригадира, при керосинке.

К Семёнычу я пошёл в субботу.

Он жил на нижнем краю, в маленькой избе, где он жил один с шестьдесят восьмого года, с тех пор как схоронил жену.

Дом у него был чистый и голый.

Стол, лавка, кровать, печь, полка с инструментом и часы-ходики, которые он сам починил лет двадцать назад и которые с тех пор ходили.

Он топил печь.

— Проходи, Пётр.

Я прошёл и сел.

Мы посидели минут пять молча, что у нас с ним было в порядке вещей.

Потом:

— Егор Семёныч. Мне Ганин папку принёс.

Он не спросил какую.

Он подкинул в печку два полена, закрыл дверцу и сел на лавку напротив.

— Я думал, её выкинули.

Дальше был разговор, который занял минут двенадцать и в котором он произнёс, наверное, слов сто.

Я спросил, почему через год.

— Не через год. Я в семьдесят третьем писал.

— Куда?

— Председателю. В марте.

— И что?

— Ничего. Он мне: не лезь.

Он помолчал.

— Я в семьдесят третьем написал, — продолжал он, — и мне Никитин говорит: Егор, ты чего добьёшься? Марфе от этого легче не станет, а мужикам хуже будет. И я подумал и не стал.

— А через год?

Семёныч посмотрел на печку.

— А через год Тимофеев тот же домкрат поставил.

Вот это и была вся история.

В феврале семьдесят четвёртого, через год, главный инженер Тимофеев, тот самый, который в октябре придумал «ограниченную ресурсную базу», распорядился отремонтировать домкрат номер два и поставить его обратно в работу.

Отремонтировали его как у нас ремонтируют: подтянули сальник.

И поставили.

И Семёныч, увидев его в мастерской, пошёл домой, сел и написал заявление, и написал он его сразу в двух экземплярах, и второй отправил в район заказным.

За пятнадцать копеек.

— И что было? — спросил я.

— Приезжали.

— И?

— Походили. — Семёныч пожал плечами. — Домкрат посмотрели. Он в тот день не тёк.

— Как не тёк?

— А так. Он тёк через раз. Он мог неделю не течь, а потом сесть.

Я сидел и молчал.

— А потом? — спросил я.

— А потом пришла бумага, и всё.

Про домкрат номер два я спросил отдельно.

— Он где сейчас?

— Списали в семьдесят шестом. Когда новые пришли. Три штуки пришло.

— Из-за вас?

Он посмотрел на меня.

— Нет. По разнарядке. Их всем прислали.

Выговорил он это очень твёрдо — так, будто ему было важно, чтобы я не подумал лишнего, и чтобы между его заявлением и тремя домкратами не образовалось никакой связи, которой не было.

— То есть без толку?

— Без толку.

— Тогда зачем писали?

Семёныч подумал.

Он подумал секунд десять, и я успел решить, что он не ответит, потому что он на такие вопросы обычно не отвечает.

— Чтоб лежало.

Я потом много раз к этому возвращался.

«Чтоб лежало».

Это, если разобраться, ровно то же самое, что мне в июне говорил Веник — «я записываю, чтобы было записано», — и то же самое, что он говорил в декабре про свою форму акта, которую утвердят через два года.

Только Семёныч выговорил это на девять лет раньше.

И выговорил, отсидев с этой бумагой десять лет в шкафу, где её никто ни разу не открыл, и зная совершенно точно, что она не сделала ничего.

Она и правда не сделала ничего.

Домкраты пришли по разнарядке, вина осталась на отце, и в акте от двадцать шестого февраля семьдесят третьего года до сих пор написано то, что там написано.

Единственное, что она сделала, — она была.

Она лежала в шкафу одиннадцать лет, и в январе восемьдесят четвёртого её вынул оттуда двадцатичетырёхлетний очкарик из Барнаула, который про Сергея Лыткина никогда не слышал, и принёс его сыну.

Про мать я спросил у Семёныча последним.

— Егор Семёныч. Мать знает?

— Про заявление?

— Про всё.

Он ответил не сразу.

— Марфа знает всё. Ей Никитин в семьдесят третьем сам объяснил.

— Что объяснил?

— Что вина пострадавшего. — Семёныч встал и стал возиться у печки. — Он ей по-хорошему объяснил. Он ей: Марфа, по акту так, а по пенсии я сделаю, чтоб как по производству.

— И сделал?

— Сделал.

Он не обернулся.

— Он мужик был не злой. Он просто председатель.

С матерью я говорил в воскресенье вечером.

Говорил я не про заявление.

Про заявление я ей не обмолвился ни тогда, ни потом никогда, и это было единственное правильное решение, которое я принял за ту зиму.

Я спросил другое.

— Мам. Мне Семёныч в октябре обмолвился, что отцу в шестьдесят девятом бригаду предлагали.

Мать вязала.

Она довязала ряд, дошла до конца и только потом положила спицы на колени.

— Предлагали.

— И он отказался.

— Отказался.

— Почему?

Она посмотрела в окно.

За окном было темно и минус тридцать, и на стекле изнутри намёрзло, и она смотрела в это стекло, за которым ничего не было видно.

— Он мне тогда одну вещь выговорил. Я её запомнила, потому что не поняла.

— Какую?

— Он говорит: «Марфа, я на них писать не смогу».

Я сидел и молчал.

— Я его спрашиваю: на кого писать? Он говорит: на всех. Бригадир, говорит, должен на людей писать. Кто не вышел, кто выпил, кто сломал. Это, говорит, его работа.

Она взяла спицы обратно.

— Я ему говорю: так ведь и не пиши. Мало ли, кто чего должен.

— А он?

— А он говорит: тогда с меня спросят. А если я напишу — я потом с этим человеком в одной мастерской.

Мать связала несколько петель.

— Он тогда молодой был. Тридцать четыре года. Я думала, он глупости говорит.

Она подняла глаза.

— Я, Петя, только теперь поняла. В ноябре.

И больше ничего не прибавила.

Тут надо кое-что сказать, потому что иначе будет неправда.

Мне не стало легче.

Я не почувствовал ни родства, ни оправдания, ни того тёплого, что положено чувствовать, когда узнаёшь, что отец бы поступил как ты или не как ты.

Отец бы поступил не как я.

Ему предложили бригаду в тридцать четыре года, и он отказался, потому что не хотел писать на людей. Мне предложили в двадцать три, и я согласился, и через пять дней написал на Мишку, и написал правильно, и по-другому было нельзя.

И оба раза это было честно.

Он честно отказался, потому что знал про себя, что не сможет. Я честно согласился, потому что мне это нравилось.

Вот и вся разница.

И я в тот вечер очень отчётливо понял, что я не такой, как отец, и что я никогда таким не буду, и что мне тридцать четыре будет через одиннадцать лет, и к тому времени я буду уже совсем другой.

А он в тридцать восемь лёг под ЗИЛ.

Ганину я ничего не говорил.

Я не поблагодарил его, не стал ничего объяснять и не вернул папку.

Папку я забрал домой и положил в сундук, под грамоту.

В понедельник я его встретил в конторе, и мы поговорили про подставки — те самые, которые Мещеряков сварил в декабре, — и про то, что на трёх из них надо переварить упоры.

Про папку не прозвучало ни слова.

Он один раз посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно, и я кивнул, и он кивнул, и на этом всё.

Больше мы к этому не возвращались никогда.

А в феврале гусак его пропустил.

Случилось это девятого числа, в четверг, и я это видел собственными глазами, потому что шёл в тридцати метрах сзади.

Гусака зимой держали во дворе.