Механизатор 82. Том 2 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 19

Я проводил её до калитки и вернулся, и лёг во дворе под черёмухой, и подумал, что если так пойдёт дальше, то через неделю мы сено уберём, а к пятнадцатому уже поставим свой стог, и что жить, в общем, можно.

Мне было двадцать три года, и всё было хорошо.

Глава 8

В понедельник Нина пошла в контору устраиваться на работу.

Я это знаю точно, потому что встретил её у моста, когда ехал с покоса за соляркой, и она шла оттуда с папкой под мышкой и с таким лицом, какое бывает у человека, которому только что вежливо объяснили что-то простое.

Я притормозил.

— Подвезти?

— Нет, спасибо. Я пройдусь.

— Далеко идти.

— Мне надо пройтись. — И всё-таки села.

В папке у неё лежал диплом.

Она мне его потом показала — синий, с гербом, Барнаульское музыкальное училище, отделение фортепиано, тысяча девятьсот восемьдесят второй год, оценки почти все отличные, — и лежала там же трудовая книжка с одной записью и характеристика.

В конторе она была у Гаврилыча.

Гаврилыч человек не злой, а просто он двадцать восемь лет главный бухгалтер, и разговаривает он не с людьми, а с документами, и в этом у него нет ни малейшего умысла.

Он достал штатное расписание.

Штатное расписание колхоза «Заря» на восемьдесят третий год, за подписью председателя, согласованное с районом, где у каждой строчки есть оклад, а у каждого оклада — источник.

Свободных строчек в нём на тот день было три.

Доярка, телятница и разнорабочая.

— А в клубе? — спросила Нина.

— В клубе одна единица. Занята.

— А в школе музыку кто ведёт?

— Учительница начальных классов. По совместительству, четверть ставки.

— А если бы была ставка?

Гаврилыч посмотрел на неё поверх очков.

— Так её нет, — объяснил он.

Дальше он выговорил то, что потом ходило по селу как анекдот, а на самом деле было чистой констатацией и произнесено было без всякого выражения.

— Образование ваше, — сказал Гаврилыч, — в штатном расписании не предусмотрено.

Она вышла и пошла пешком.

— И что решили? — спросил я.

— Разнорабочей. С шестого.

— На сенокос?

— На сенокос, потом на ток. — Нина смотрела в окно. — Восемьдесят рублей.

Мы проехали метров сто.

— Марфа Ивановна говорит, на ферме сто двадцать, — добавила она.

— На ферме сто двадцать, — подтвердил я. — И встаёшь в четыре, и в четыре тридцать вечера опять, и так триста шестьдесят пять дней, включая тот, когда у тебя температура.

— Я знаю.

— Ну вот.

Она помолчала.

— Мне двадцать три года. — Нина не отворачивалась от окна. — Я в четыре года села за инструмент.

Больше про это мы не говорили.

В клуб она пошла во вторник, после смены.

Я про это узнал в тот же вечер от матери, а мать — от Клавдии, а Клавдия — от самой Верки, которая вышла из клуба злая и рассказала первому встречному.

Как оно было на самом деле, мне через два дня рассказала Нина.

Она пришла к четырём, когда клуб ещё закрыт, и Верка как раз мыла полы, и дверь была открыта.

— Здравствуйте. Я Ганина, Нина.

— Знаю.

— Я хотела спросить: можно я на пианино поиграю?

Верка отжала тряпку.

Она отжала её очень тщательно, потому что ей нужно было пять секунд.

Дальше, надо отдать ей должное, она не отказала. Она бросила: «Ну поиграй», — и стояла в дверях зала всё то время, пока Нина играла, и держала в руках эту тряпку.

Пианино у нас «Красный Октябрь», привезли его в шестьдесят первом, когда клуб открывали.

С тех пор его не настраивали ни разу.

По её словам, она села, взяла аккорд и сначала подумала, что у неё что-то со слухом. Потом взяла ещё раз. Инструмент сидел ниже на полтона целиком, а внутри себя разъехался так, что октава звучала как что-то другое; две струны в среднем регистре не звучали вовсе, третья клавиша слева западала, а по верху шёл дребезг, потому что войлок молью съело до основы.

Она всё равно поиграла минут семь.

Потом закрыла крышку.

— Спасибо. Вера…

— Николаевна.

— Вера Николаевна. Его можно настроить. Ему нужен ключ и дня три.

— Он на балансе, — ответила Верка.

— Я понимаю. Я аккуратно.

— Он на балансе, — повторила Верка. — У меня в мае ревизия была.

— Я не буду его ломать.

— Ты не будешь. А потом придёт комиссия, и мне скажут: почему инструмент вскрывали. И я скажу: приезжая настраивала. И мне скажут: а она кто?

Вот на это ответить было нечего.

Нина попробовала ещё: что может приходить по вечерам, что готова помогать с самодеятельностью, что ей просто нужно играть, иначе руки садятся.

Верка выслушала до конца.

Она выслушала внимательно, без хамства, и только потом:

— Клуб работает с шести. Кино в среду и в субботу. Танцы в субботу. Ключ у меня, и я за всё отвечаю. Ты приходи в субботу, как все.

И заперла зал.

Я в этой истории на стороне Нины, потому что мне её было жалко.

Но Верка была права по каждому пункту, и это я тоже видел.

Клуб — единственное место в селе, где Вера Тюрина хозяйка. Дома у неё Гошка, восьмой год как Гошка, и об этом знают все и никто ничего не делает, включая меня. На работе у неё сто девяносто рублей в квартал на всё про всё, ревизия в мае, выговор за скатерть и восемь лет отчётности за каждый гвоздь.

А тут приходит девочка из города, двадцати трёх лет, с дипломом по классу фортепиано.

И у неё, между прочим, единица в штатном расписании одна.

Я это понял сразу, а Нина, кажется, не поняла вообще, потому что ей в голову не приходило, что она может кого-то с работы подвинуть.

Веник, узнав про клуб, немедленно решил вопрос по-своему.

Он это рассказал мне сам, в среду, на покосе, в обед, — рассказал спокойно, как человек, который нашёл решение и просто делится.

— Я посмотрел нормативы. По типовому положению на сельский клуб с числом обслуживаемого населения свыше тысячи человек полагается полторы штатные единицы культработника. У нас триста сорок дворов. Это примерно тысяча сто человек.

— И?

— И у них одна единица. То есть недокомплект.

Я положил ложку.

— Ты чего собрался делать?

— Написать в районный отдел культуры. Изложить фактическое положение и попросить рассмотреть вопрос о введении дополнительной единицы.

— Не пиши.

— Почему?

— Потому что. — И я понял, что объяснять придётся долго.

Объяснял я минут десять и, кажется, не объяснил ничего.

Смысл был простой: в район уходит не просьба, а сигнал. Единицу нам не дадут, потому что единиц нет ни у кого и денег на них тоже нет. А вот приехать и проверить, как в клубе колхоза «Заря» работает существующая единица, — приедут обязательно, потому что это ничего не стоит.

— Но ведь недокомплект — это факт.

— Факт.

— И его надо зафиксировать.

— Эдуард. Зафиксируют не недокомплект. Зафиксируют Тюрину.

Он подумал.

— Я не понимаю логики, — признался он честно.

Вечером я узнал, что Нина справилась короче.

Она сказала ему: «Не смей». И он не стал.

В среду ко мне на стан приехала Зина.

Приехала она с ведомостями по сенокосу: кто сколько выкосил, сгрёб и застоговал, и ей нужны были подписи бригадира и учётчика, а Лобанов был на дальнем участке.

Я расписался, где мне полагалось, и отдал.

Она папку не убрала.

— Лыткин.

— Я.

— А как это считать?

— Что считать?

— Отрицательный рост. — Зина смотрела на меня совершенно спокойно. — Мне в сводку за первое полугодие. Сычёва вписала. Я должна это посчитать.

Я сел на подножку.

— Так же, как падение. Цифры те же. Восемь и четыре было, шесть и восемь стало. Считаешь разницу и пишешь со знаком.

— Со знаком минус.

— Со знаком минус.

— То есть считаем одно, а называем другое.

— Да.

Зина кивнула.

Она достала карандаш, открыла свою тетрадку — не ту, что для ведомостей, а другую, маленькую, в клеёнчатой обложке, — и что-то записала.