Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Вулф Джин Родман - Страница 60

Но Доркас не смотрела на меня. Взгляд ее был обращен к городу, окутанному сиянием мириадов светильников.

– Севериан, – сказала она, – этого не может быть.

Над городом, словно летучая гора из сновидений, парило огромное здание – с башнями, контрфорсами и сводчатой крышей. Окна его сияли багровым светом.

Я хотел было сказать что-то в отрицание чуда, происшедшего на моих глазах, но, прежде чем успел хотя бы открыть рот, здание исчезло, словно пузырь в фонтане, оставив за собою лишь россыпи искр.

XXXII

Пьеса

Лишь после этого видения осознал я свою любовь к Доркас. Мы двинулись вниз по дороге, что вела через вершину холма, в темноту. Наши мысли были полностью поглощены увиденным, а души, миновав те несколько секунд, точно дверь, никогда прежде не открывавшуюся и захлопнувшуюся навеки, соединились без помех.

Не знаю, куда мы шли. Помню только дорогу, петлявшую по склону холма, арчатый мост у его подножия и еще одну дорогу, обнесенную на протяжении лиги переносной деревянной оградой. Куда бы мы ни направлялись, говорили мы не о себе, но только о нашем видении и о его возможных значениях. В начале нашего пути Доркас была для меня лишь случайной попутчицей, которую я желал и жалел, в конце же его я любил ее так, как не любил прежде ни одно человеческое существо. Нет, вовсе не оттого, что любовь моя к Текле уменьшилась, – напротив, полюбив Доркас, я полюбил Теклу еще больше, ибо Доркас стала моим вторым «я» (ведь и Текл было словно бы две – одна столь же ужасна, сколь прекрасна другая) и полюбила Теклу вместе со мной.

– Как ты думаешь, – спросила она, – кто-нибудь, кроме нас, это видел?

Я еще не думал об этом, но ответил, что, хотя здание было видно всего лишь мгновение, произошло все над величайшим из городов, и если даже десятки миллионов людей его не заметили, то уж сотни-то на этакое чудо внимание все равно обратили.

– Но что, если это – видение, предназначенное только для нас?

– Доркас, у меня прежде никогда не бывало видений.

– А я и не знаю, бывали ли видения у меня. Когда я пытаюсь вспомнить, что было со мной до того, как я помогла тебе выбраться из воды, то вспоминаю лишь, будто была под водою сама. До того – только яркие, мельчайшие осколки миража. Наперсток, лежащий на куске бархата, тявканье собачонки за дверью… Ничего подобного. Ничего похожего на то, что видели мы с тобой.

Слова ее напомнили мне о записке, которую я, собственно говоря, и искал, когда нащупал Коготь, а записка, в свою очередь, о книге в коричневом переплете, хранившейся в соседнем отделении ташки. Я спросил Доркас, хочет ли она взглянуть на книгу, принадлежавшую Текле, когда мы найдем подходящее место для привала.

– Да, – отвечала она. – Когда мы снова будем сидеть у огня, как в той харчевне…

– Эта реликвия – конечно, перед уходом из города мы непременно вернем ее Пелеринам – и наш разговор напомнили мне, о чем я однажды читал. Ты знаешь о Ключе к Мирозданию?

Доркас тихо засмеялась.

– Нет, Севериан. Я едва помню собственное имя – что я могу знать о Ключе к Мирозданию?

– Нет, я, пожалуй, неверно выразился. Знакома ли тебе идея, будто на свете есть тайный Ключ к Мирозданию? Фраза, сочетание слов или, как говорят некоторые, всего одно слово, которое якобы могут исторгнуть уста некоей статуи, или же его можно прочесть в старинном пергаментном свитке, или узнать от анахорета, живущего за далекими морями?

– Его знают младенцы, – сказала Доркас. – Знают до того, как выучатся говорить. А выучившись, забывают. Однажды мне кто-то говорил об этом.

– Да, именно это я и имел в виду. В коричневой книге собраны древние мифы и есть целый раздел, где перечислены все Ключи к Мирозданию – все то, что люди якобы узнавали от мистагогов с далеких миров, или вычитывали из волшебного пополь-вуха, или получали в озарении, постясь в дуплах священных деревьев… Мы с Теклой читали их и говорили о них, и суть одного из этих ключей была в том, что все на свете имеет три ипостаси, три смысла. Первая – практическая, как сказано в книге, «доступная взору оратая». Вот корова жует пучок травы: трава реальна, корова реальна; эта ипостась мира столь же важна и истинна, как и все остальные. Вторая – отображение мира в самом себе. Каждый предмет имеет связь со всеми прочими, и посему мудрый может из наблюдений над одним предметом извлечь знание обо всех остальных. Это называется ипостасью ворожей – именно ею пользуется тот, кто предсказывает удачную встречу по змеиным следам на песке или пророчит счастье в любви, если поверх патронессы одной масти выпадет курфюрст другой.

– А третья? – спросила Доркас.

– Третья ипостась – воплощение Вседержителя. Поскольку все в мире берет свое начало в Нем и Им же приводится в движение, весь мир есть воплощение Его воли. В этом – реальность высшего порядка.

– Выходит, то, что мы видели, – небесное знамение?

Я покачал головой.

– В книге сказано, будто небесным знамением является все вокруг нас. И столб в этой ограде, и то, как ветви того дерева нависают над ней… Некоторые из знамений выражают эту третью ипостась с большей вероятностью, нежели прочие.

Шагов сто после этого мы прошли в молчании. Затем Доркас заговорила:

– Пожалуй, если то, что написано в книге шатлены Теклы, правда, то у людей все наоборот. Мы видели, как огромное здание взмыло в воздух и пропало, верно?

– Я видел лишь, как оно висело над городом. Оно в самом деле взлетело вверх?

Доркас кивнула. Светлые волосы ее блеснули в свете луны.

– По-моему, третья, как ты говорил, ипостась очевидна. Вторую найти труднее, а первую – казалось бы, самую простую – вовсе невозможно.

Я хотел сказать, что понимаю ее – по крайней мере насчет первой ипостаси, но тут в некотором отдалении от нас раздался грохот – раскатистый, точно гром.

– Что это?! – воскликнула Доркас, схватив меня за руку.

Прикосновение ее маленькой теплой ладошки оказалось очень приятным.

– Не знаю. Похоже, это за той рощицей впереди.

– Да, – кивнула она, – теперь я слышу голоса.

– Значит, твой слух острее моего.

За рощицей снова загрохотало – еще громче и продолжительнее прежнего. Впрочем, наверное, мы просто подошли ближе. Мне показалось, что сквозь заросли молодых буков пробивается свет огней.

– Вон там! – Доркас указала куда-то чуть севернее деревьев. – Это не звезда – слишком низко и слишком быстро движется.

– Наверное, фонарь. На крыше фургона или в чьей-то руке.

Грохот возобновился, и на этот раз я узнал в нем барабанную дробь. Теперь и я слышал голоса, и один из них звучал еще басовитее и, пожалуй, громче, чем барабан.

Обогнув рощу, мы увидели с полсотни человек, собравшихся вокруг небольшого помоста. На помосте, меж двух пылающих факелов, возвышался великан, державший под мышкой, на манер тамтама, литавру. Справа от него стоял богато одетый человек небольшого роста, а слева – самая чувственная и прекрасная из всех виденных мною женщин, почти нагая.

– Что ж, все в сборе, – громко и быстро говорил маленький человек. – Все в сборе. Кто у нас тут? Любовь и красота? – Он указал на женщину. – Сила? Храбрость? – Взмах тростью в сторону великана. – Хитрость? Таинственность? – Он ударил себя в грудь. – Порок? – Снова жест в сторону великана. – И… взгляните-ка, кто к нам пожаловал! Наш старый враг, Смерть! Рано ли, поздно ли, но приходит он обязательно!

С этими словами он указал на меня, и лица публики – все как одно – повернулись в нашу сторону.

То были Бальдандерс с доктором Талосом. Что же они, вездесущи? Женщину, насколько мне помнилось, я видел впервые.

– Смерть! – продолжал доктор Талос. – Смерть идет к нам! Вчера и сегодня я думал, что ты не придешь никогда! Извини, старый дружище, ошибся!

Я ждал, что публика рассмеется его мрачноватой шутке, но нет. Два-три человека что-то пробормотали себе под нос, какая-то старуха плюнула в ладонь и двумя пальцами указала на землю.