Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Вулф Джин Родман - Страница 195

– У нас гость! – во весь голос известил Бальдандерса доктор. – Нипочем не догадаешься кто!

Великан неторопливо повернул голову к нам, однако меня смерил взглядом, пожалуй, столь же непонимающим, как в Нессе, в первый день знакомства, с трудом разбуженный поутру доктором Талосом.

– С Бальдандерсом ты знаком, – продолжал доктор, обращаясь ко мне, – однако я должен представить тебя прочим нашим гостям.

Трое людей – или созданий, с виду кажущихся людьми, – грациозно поднялись с мест. Один, будь он действительно человеком, был бы человеком невысоким и коренастым. Двое других, выше меня на целую голову, не уступали в росте экзультантам. Маски на лицах всей троицы изображали лица мужчин – прекрасно воспитанных, сдержанных, отнюдь не глупых, но я сразу заметил, что глаза за прорезями в масках тех двоих, высокого роста, гораздо больше человеческих глаз, а у невысокого глаз нет вовсе, и в прорезях его маски видна лишь непроглядная тьма. Все трое были одеты в белое.

– Ваши Милости! Перед вами – наш большой друг, мастер Севериан из гильдии палачей. Мастер Севериан, позволь представить тебе достопочтенных иеродулов Оссипаго, Барбата и Фамулима. Работа сих благородных персон – прививать мудрость человеческой расе, представляемой здесь Бальдандерсом, а теперь и тобой.

Представленный доктором как Фамулим заговорил. Голос его вполне мог бы показаться человеческим, если б не звучал куда звонче, мелодичнее любого из настоящих человеческих голосов, какие мне доводилось слышать: казалось, ко мне обращается какой-то из струнных музыкальных инструментов, внезапно обретший жизнь.

– Приветствуем тебя, Севериан, – пропел он. – Тебя увидеть – счастие для нас. Перед тобой мы преклоним колени.

С этим и он, и двое других действительно ненадолго опустились передо мной на колено.

Никакие его слова, никакой иной поступок не мог бы поразить меня сильнее. Захваченный врасплох, я попросту не нашелся с ответом.

Наступившую тишину, точно придворный, заполняющий неловкую паузу в светской беседе, нарушил второй из какогенов высокого роста, Барбат. Голос его звучал слегка басовитее, глубже, чем у Фамулима, а в интонациях чувствовалось некоторая воинственность.

– Тебя мы здесь видеть рады – весьма, весьма рады, что явствует и из слов моего дорогого друга, и из наших поступков. Однако твоим друзьям, пока мы здесь, придется подождать там, снаружи. Впрочем, ты сам прекрасно это понимаешь. Моя просьба – всего лишь формальность.

– Пустяки все это, – невероятно низким (казалось, его не столько слышишь, сколько чувствуешь) басом пророкотал третий из какогенов и, словно опасаясь, как бы я не заметил пустоты в глазных прорезях его маски, демонстративно отвернулся к узкой бойнице окна позади.

– Возможно, так и есть, – согласился Барбат. – Уж Оссипаго-то знает…

– Так, значит, с тобой друзья? – прошептал доктор Талос.

Эту странность я замечал за ним далеко не впервые: в отличие от большинства, он крайне редко обращался разом ко всем собеседникам, но либо разговаривал с одним из них, как будто более рядом никого нет, либо ораторствовал, словно перед многотысячной аудиторией.

– Да. Кое-кто из островитян решил сопроводить меня, – старательно сохраняя хорошую мину при плохой игре, отвечал я. – Должно быть, ты о них знаешь. Они живут среди озера, на плавучих скоплениях тростника.

– Видишь, они взбунтовались против тебя! – сообщил доктор великану. – А я ведь предупреждал, что рано или поздно бунта не миновать!

С этим он бросился к окну, в которое якобы смотрел Оссипаго, отпихнул какогена плечом, устремил взгляд в ночь, а затем, повернувшись к нему, рухнул на колени и припал губами к его руке (вернее, к перчатке из какого-то упругого материала, раскрашенного под человеческую кожу, так как то, что находилось внутри, наверняка нисколько не походило на руку).

– Ты ведь поможешь нам, твоя Милость, не так ли? У вас на борту корабля наверняка есть фантассены. Всего разок выставить вдоль стены строй чудовищ – и мы в безопасности на целую сотню лет!

– Победа останется за Северианом, – проговорил Бальдандерс с обычной неспешностью. – Иначе отчего они преклоняли перед ним колени, хотя он может погибнуть, а мы с тобой – нет? Ты, доктор, их обычаи знаешь. Грабеж – тоже способ высева семян знания.

Доктор Талос в ярости повернулся к нему:

– Много он в прошлый раз посеял? Много, я тебя спрашиваю?!

– Как знать, доктор, как знать.

– Сам знаешь, ничего он среди них не посеял! Они до сих пор остаются все теми же – невежественным, суеверным скотом! – прорычал доктор и вновь обернулся к какогенам: – Высокородные иеродулы, ответьте же! Кому же знать о том, если не вам?

Фамулим повел рукой, и в этот миг я с особенной, небывалой остротой почувствовал, кто таится под маской – ведь рука человека попросту не способна на такой жест, лишенный всякого смысла, не означающий ни согласия, ни несогласия, ни раздражения, ни сожаления.

– Я умолчу обо всем, известном тебе самому, – сказал он. – Напомню лишь, что те, кого ты страшишься, научились тебя побеждать. Возможно, они и просты, однако кое-что из унесенного по домам вполне может прибавить им мудрости.

Обращался он к доктору, но я, не в силах больше сдержаться, заговорил:

– Позволь узнать, сьер, о чем ты?

– Речь о тебе, Севериан, обо всех вас. Мои слова теперь не навредят.

– Если, конечно, ты не переусердствуешь, – вмешался Барбат.

– Есть мир, где после долгих странствий найдет покой наш корабль, и он отмечен особым символом: змея о двух головах – на шее и на хвосте. Одна из голов мертва, другая же пожирает ее.

– Думаю, это тот самый мир, – сказал Оссипаго, не отворачиваясь от окна.

– Не сомневаюсь, Камена могла бы открыть нам место… Но, с другой стороны, известно ли о нем тебе, совершенно неважно. Меня ты поймешь в любом случае. Живая голова символизирует разрушенье. Неживая голова – созиданье. Первая поедает вторую и, поедая ее, обогащает собственную же пищу. Какой-нибудь мальчишка рассудил бы, что в случае гибели первой мертвое, созидательное начало восторжествует, однако на самом деле то и другое вскоре придет в упадок.

– Мой друг, – вновь подал голос Барбат, – как обычно, изъясняется крайне туманно. Тебе его мысль ясна?

– Лично мне – нет! – зло объявил доктор Талос.

Скривившись от отвращения, он отвернулся от нас и поспешил вниз.

– Это неважно, – заверил меня Барбат, – поскольку его хозяин понимает все.

Тут он сделал паузу, словно ожидая от Бальдандерса возражений, и, не дождавшись их, продолжил, по-прежнему обращаясь ко мне:

– Видишь ли, наша цель – в развитии, а не в индоктринации вашей расы.

– В развитии берегового люда? – уточнил я.

Все это время воды озера за окном тянули тоскливую, заунывную ночную песнь, и голос ответившего мне Оссипаго словно бы слился с нею:

– Всех вас…

– Так, значит, все это правда?! Все, о чем подозревали многие из мудрецов? Выходит, нас направляют! Выходит, вы, присматривающие за нами на протяжении многих эпох нашей истории – хотя для вас-то они, должно быть, всего-навсего дни, – и вывели нас из дикости!

Охваченный восторгом, я выхватил из ташки книгу в коричневом переплете, слегка подмокшую во время купания, несмотря на обертку из промасленного шелка.

– Вот! Позвольте, я покажу, что тут сказано: «Тот, кто не мудр, все же есть объект мудрости. А если мудрость находит его подходящим объектом, разумно ли с его стороны пренебрегать собственной глупостью?» А что, очень похоже!

– Ты заблуждаешься, – возразил Барбат. – Века для нас – как эоны. Я и мой друг имеем дело с вашей расой совсем недавно – твоя жизнь длится куда дольше.

– Эти существа живут от силы пару десятков лет, будто псы, – сказал Бальдандерс.

Его тон сообщал много больше, чем здесь написано: каждое слово казалось увесистым камнем, брошенным в некий глубокий резервуар.

– Быть не может, – пробормотал я.

– Вы есть труд, смысл всей нашей жизни, – объяснил Фамулим. – Вот человек, которого ты называешь Бальдандерсом. Он живет ради нового знания. Мы видим: он копит, хранит здесь мудрость прошлых времен, непреложные факты, а из этих фактов, как из семян, взрастают его силы. Если он погибнет от рук простецов, то его гибель принесет небольшую выгоду всем вам. Представь себе дерево, проросшее сквозь трещину в камне. Оно вбирает, накапливает и воду, и жизнетворное тепло солнца… словом, все, что нужно для жизни, ради себя самого. Со временем оно гибнет, гниет, удобряя землю, в которую его же корни превратили камень. Тени его больше нет, новые семена дают всходы, и спустя еще какое-то время на его месте поднимается целый лес.