Граф Суворов. Том 17 (СИ) - Шаман Иван - Страница 52

Решение было нелёгким, я бы даже сказал нелогичным, но другого выхода не видел. В очередной раз уйдя рывком, я не стал подхватывать себя прессом и перенаправлять, а даже ускорился в направлении земли.

Враг рванул за мной не раздумывая. С инфернальным рёвом и хохотом он стремительно настигал меня, грозя разорвать на куски. Зажарить потоками пламени. Испепелить до чёрной гари, оставив только силуэт на камнях.

Лишь у самых развалин я подхватил себя прессом и тут же отправил в сторону — туда, где раньше был первый этаж, нырнул через пролом в перекрытиях. Противник помчался за мной и уже через секунду с наслаждением расправил руки, собираясь поймать меня в замкнутом пространстве.

— Человек может держаться без воздуха минуты. А ты? — усмехнулся я, и перекрыл единственный выход ледяной плитой.

Огненный искажённый даже не обратил на это внимания, просто бросился на меня в попытке убить. И натолкнулся на толстую ледяную стену. Прыгнул вправо, влево, попробовал расплавить стену. Взревев так, что затряслись остатки стен, тварь снова повернулась ко мне. И в тот момент, когда враг был в паре шагов, на него обрушился пресс изо льда.

Изменённый, многократно усиленный стихийный конструкт впечатал противника в пол. Лёд тут же начал плавиться, растекаться кипящей лужей. Но я продолжал тянуть энергию из плана льда, не позволяя конструкции исчезнуть.

Вода кипела, мгновенно обращаясь в пар. Но даже пар горел хуже воздуха. Пол, который тварь пыталась расплавить, постоянно охлаждался потоками новой воды. А сверху продолжала давить ледышка весом в несколько сотен кило. И в конце концов пламя, казавшееся неугасимым, захлебнулось и потухло.

Я выждал почти минуту, проверяя, не ошибся ли я и не собирается ли тварь воскреснуть и начать мстить. Но тело Джорджа просто вмёрзло в лёд. Даже когда я развеял конструкты, оно не пошевелилось. Даже когда ледяную глыбу разобрали на куски, а тело одарённого передали для захоронения. От великого дуэлянта остался лишь человек с обожжённым лицом, застывший в нелепой позе.

Но главное — мрачная толпа и стоящий во главе неё король Румынии не стала оспаривать поединок или иным способом мешать мне.

— Я хозяин своему слову, — с раздражением произнёс Фердинанд. — Вы победили и получите часть нашего флота и заключённых. Только убирайтесь отсюда.

— Надеюсь, в будущем у нас не возникнет принципиальных конфликтов интересов, — спокойно ответил я. — Если же да, просто помните: что у них будет цена. И сегодня вы заплатили лишь самую малую из них.

Король не стал ничего говорить, лишь долго смотрел мне вслед тяжёлым, полным ненависти взглядом. Но для нас это было совершенно неважно.

Мы забрали подозреваемых, забрали их суда, существенно увеличив собственный флот, и вернулись домой с громкой победой, о которой можно было говорить и которую можно было ставить в пример.

Глава 20

Глава 20

— … барон Арылахский, граф Суворов, его императорское величество Александр Борисович Романов! — громко объявил распорядитель, и зал взорвался аплодисментами, когда я вошёл.

Как мало нужно людям, для нормального отношения. Просто знать, что ты и твои близкие больше вне категории неприкасаемых. Что теперь ты сам на передовой, и за тобой могут прийти в любую секунду.

За Румынией последовала Молдова, Сербия, Венгрия и только после этого, когда ни у кого не стало бы возникать вопросов, Болгария. И если в Венгрии с нами ещё пытались спорить о каком-то там международном праве, то в остальных странах даже сутки на раздумья давать не пришлось.

Меньше чем за две недели со всей Восточной Европы, куда сбежало больше половины польской повстанческой армии, были собраны суда и пленные, причастные к нападению на Петроград. И если поначалу я торопился, а потому казнил на месте, то теперь необходимость в спешке исчезла.

Суды шли по всей стране. В столице каждый приговорённый был обвинён отдельно, хоть процесс и был поставлен на поток. Присяжным и слушателям рассказывали, чем он занимался, насколько был ответственен за смерти их близких, какова его личная степень ответственности. Потому что вина рядового матроса — совсем не то же самое, что вина офицера. И уж тем более капитана корабля.

А потому всё чаще начали появляться сообщения о том, что простых людей оставляли в живых. Не оправдывали, никто не уходил свободным, но на рудниках и строительстве железной дороги всегда нужны были рабочие руки, и польские в этом ничем не хуже русских.

И на этом фоне в Германии, куда я сейчас прилетел, меня встречали как правителя карающего, но не кровавого. Но что-то… вернее, кто-то подсказывал мне, что подобное гостеприимство связано не столько с оценкой моей внутренней и внешней политики, сколько с планами Берлина на союз.

— Ваши императорские величества, ваши высочества, — чуть поклонился я Вильгельму и его домочадцам.

Собралось всё семейство, от старшего сына Карла-Фридриха Берлинского до Луизы-Терезы Бурбон-Вольфенбургской, младшей дочери и моей гостьи, которая, надо признать, сильно похорошела, пока взрослела.

— Рады приветствовать в нашем доме нашего венценосного родственника, — встав с трона и тоже чуть поклонившись, ответил Вильгельм. Кажется, это было даже перебором этикета, ведь он был хозяином дома и старшим по возрасту, но, может, репутация так влияет. — Прошу быть гостем и составить нам компанию.

— Это будет для меня радостью, — ответил я, остро пожалев, что Мальвина, решила вернуться в Петроград с последней партией пленников и судов. Сейчас бы эта светская львица мне очень пригодилась.

По мановению руки императора на помост вынесли отдельный трон, поставив его на ту же ступень, что и у четы Бурбонов, да ещё и подвинув их. В результате я сидел между Вильгельмом и его наследником.

— Говорят, вы закончили турне по усмирению малых стран, — пройдя через обязательные по этикету приветствия и вопросы о здоровье и настроении, на хорошем русском поинтересовался Карл. — Что многим пришлось вспомнить, каково это — жить рядом с сильной Россией, и они лишились собственных дворцов.

— Мы лишь несли справедливость и напоминание о том, как в самом деле строится государственная политика, — ответил я, пожав плечами. — Не вмешивались в их дела, если они не вмешивались в наши.

— А заодно пополнили свой флот, сделав его снова третьим в мире, — с улыбкой заметил Вильгельм.

— Мы благодарны, что вы без промедления доставили нам террористов и предателей, не доводя дело до вмешательства с нашей стороны, — искренне сказал я. — Вы всегда можете рассчитывать на такую же честность с нашей стороны.

— Это хорошо, — кивнул своим мыслям германский император. — Но что дальше? Вы закончили своё турне?

— Осталось не так много. Около полутора тысяч террористов. К сожалению, самые ярые из них, лидеры восстания, бежали, сверкая пятками, так быстро, что сумели добраться аж до Парижа. Так что самое сложное ещё впереди.

— Собираетесь повторить свой ультиматум Людовику? — чуть выгнув бровь, поинтересовался Карл. — Но у них сейчас сильнейшая армия и флот, а одарённых вашей ступени больше пятидесяти!

— Интересное замечание. Но да, если понадобится, то и Людовику я выдвину тот же ультиматум, — грустно улыбнувшись, ответил я. — Они убили мою супругу, после этого никаких красных линий для меня больше не существует. Если они встанут у меня на пути, я заберу их жизни.

— К счастью, пока у всех хватило мозгов не совершать такую глупость, — хмыкнул Вильгельм. — Хотя, говорят, Фердинанд проиграл своим парламентариям и теперь будет скорее номинальной фигурой, чем правителем. Вы же, наоборот, укрепили свою власть.

— Это не было целью, хоть и стало приятным бонусом, — пожав плечами, ответил я. — Главное, что справедливость торжествует.

— Ваша справедливость, — уточнил император. — Ведь справедливость — понятие удивительно субъективное. Для ваших подданных — поляков, литовцев, латышей и эстонцев, справедливостью была бы свобода и собственные государства. Для повстанческой армии — свержение вашей власти и, как они её называли, тирании. Для Людовика — полное объединение Европы, народов, что веками враждовали и воевали за крупицы ресурсов.