Фамильяр - Бардуго Ли - Страница 3

Но сегодня вечером, когда девчонка распустила ей сзади платье и принялась смахивать с подола пыль, Валентина спросила:

– Как тебя зовут?

Она точно знала имя судомойки, но позабыла, поскольку редко обращалась к девчонке.

– Лусия, сеньора, – не поднимая глаз, ответила та.

– У тебя есть кавалер?

Лусия покачала головой:

– Нет, сеньора.

– Жаль.

Валентина ожидала, что девчонка в ответ пробормочет что-то вроде «да, сеньора». Но Лусия, убрав платье в сундук, сказала:

– В жизни женщины случаются вещи и похуже одиночества.

В родительском доме я была куда счастливее. Эта мысль неожиданно всплыла у Валентины в уме – внезапная, захлестывающая горечь. Но, конечно, нет ничего позорнее, чем незамужняя дочь, – нет ничего бесполезнее, чем женщина, у которой ни супруга, ни детей. Интересно, счастлива ли эта девчонка, подумала Валентина – и вопрос чуть не сорвался у нее с языка. Она стиснула зубы, проглотила слова. Какая разница, счастлива ли прислуга, покуда выполняет свои обязанности?

– Вы с кухаркой вздумали поиздеваться надо мной сегодня, так ведь?

– Нет, сеньора.

– Я знаю, что видела, Лусия.

Вот теперь-то девчонка посмотрела на нее, и Валентина испуганно отметила, что глаза у нее насыщенно-карие, почти черные.

– Что вы видели, сеньора? – спросила судомойка – ее темные зрачки походили на блестящие речные голыши.

Валентине стало не себе при мысли о том, что никого кроме них в этой комнате нет, от тишины в доме, от собственной хрупкости. Ей показалось, будто она открыла шкаф и обнаружила там волка.

– Ничего, – выдавила Валентина, устыдившись собственного дрогнувшего голоса. – Я ничего не видела. – Она встала, прошлась по комнате и, удалившись на некоторое расстояние от судомойки, ощутила, как к ней возвращается самообладание. – Очень дерзко ты смотришь.

– Простите, сеньора, – сказала Лусия и вновь потупилась.

– Иди, – сказала Валентина и махнула девчонке, надеясь, что жест вышел небрежным.

Но после того, как Лусия вышла из комнаты, заперла дверь на засов.

Лусии не спалось всю ночь, и на следующий она день решила не рисковать. Дождалась, пока вода закипит сама, и не пропела ни словечка, чтобы ускорить дело. Натаскала дров для очага, не издав ни звука, дабы облегчить себе ношу. Она вообще едва дышала, пока не вышла на улицу и не заспешила к церкви Сан Хинес. С тех пор как случилась та история с хлебом, донья Валентина не сводила с нее взгляда. О магии она не догадывалась, думала, что Лусия с кухаркой решили над ней подшутить.

Но проследить за Лусией на улице она не могла. Для женщины ее положения было недопустимо выходить из дома без сопровождения мужа, отца или священника. До Лусии долетали слухи о богатых дамах, которые ломали кости, выпадая из окон собственных жилищ, а одна из них даже погибла – высунулась слишком далеко в попытках рассмотреть хоть что-нибудь новое на горизонте. В моменты усталости или когда тянуло спину, Лусия, бывало, развлекалась, вопрошая сама себя: предпочла бы она днями напролет вышивать, сидя на мягкой подушке, но видеть мир лишь в пределах оконной створки? Или лучше еще разок прогуляться к колодцу? С пустыми ведрами выбор был очевиден. С полными – уже нет.

Отходя от дома, Лусия чувствовала затылком взгляд доньи Валентины, наблюдавшей за ней в окно верхнего этажа, но решила не оборачиваться и споро, как могла, зашагала в сторону Сан Хинес – ноги сами несли ее по знакомым пыльным переулкам.

Тетя наставляла Лусию: нужно каждый день показываться в церкви. Однако, заходя в темный неф, Лусия думала о матери, погребенной где-то тут, у нее под ногами. Рядом с Сан Хинес все время кого-то хоронили: вновь и вновь поднимали и перекладывали каменные плиты, все плотнее утрамбовывая покойников.

Бланка Котадо умерла в лазарете для нищих, ее труп пронесли по улицам вместе с трупами других бедняков, а приходские служители попутно собирали милостыню на отпевание отошедших в мир иной. Лусии, тогда десятилетней, вспомнились слова матери, истинные молитвы, которые ей надлежало твердить, тайное эхо у нее в голове. В эту игру они с матерью играли вдвоем – говорили одно, а думали другое, и отголоски древнееврейского передавались Лусии по наследству как надтреснутые тарелки. Лусия не знала, слышит ли ее Бог, когда она молится в прохладном сумраке Сан Хинес, и понимает ли Он язык, на котором она говорит. Иногда она тревожилась об этом, но сегодня ей хватало иных забот.

Она вышла из церкви с восточной стороны и оказалась в разбитом рядом саду со статуей кормящей Приснодевы. Может, это Руфь, говорил отец, а может, Эсфирь. Но мать Лусии происходила из рода ученых мужей, и она шептала: эти статуи не для нас. Ноги пронесли Лусию по извилистой улочке, которая вывела ее на площадь у Ла Дескальсас, а потом – к кирпичному дому с вырезанной на двери виноградной лозой. Лусия заглядывала сюда раз в пару недель, но была готова приходить хоть каждый день, имейся у нее такая возможность. Она всегда брала собой корзину со свежим бельем на случай, если у кого-то возникнут к ней вопросы – тогда она притворится, что несет его для служанки Хуалит. Но вопросов ни у кого не возникало. Лусия умела быть незаметной.

Однажды она увидела, как из тетиного дома вышел покровитель Хуалит – Виктор де Паредес. Затянутый в черный бархат, он забрался в еще более черный экипаж и словно растворился в пучине тьмы, в закутке ночи, который отказывался уступать место полуденному солнцу. Не желая навлекать на тетю лишние расспросы, Лусия прошагала мимо двери Хуалит, будто направляясь в какое-то другое место, но не удержалась и заглянула в экипаж. Ей удалось различить только сапоги де Паредеса и вжавшегося в угол напротив него худощавого, болезного вида молодого мужчину с ровной сияющей кожей, белесыми волосами цвета голубиной грудки и глазами, блестящими как перламутр. Встретившись с ним взглядом, Лусия испытала странное чувство, как если бы воспарила, оставив башмаки на земле, поэтому заспешила дальше и вернулась, только когда исполнилась уверенности, что экипаж уехал. В то время еще стояла зима, и Лусия поразилась, увидев, что на миндальных деревьях, выглядывающих из-за ограды дома Хуалит, распустились бутоны – на ветвях подрагивали пышные белые цветы.

Сегодня ни миндального цвета, ни чернильно-черного экипажа перед домом не обнаружилось, тетя Хуалит сама открыла Лусии дверь и с улыбкой пригласила войти.

Черный бархат и крахмальное кружево ныне были в моде, и Хуалит завела привычку носить их на выход с тех пор, как стала Каталиной де Кастро де Оро, содержанкой Виктора де Паредеса. Но в собственном доме с элегантным двориком, где журчал фонтан, она носила цветастые шелковые кафтаны, а ее густые темные волосы волнами ниспадали на плечи, источая аромат мелиссы.

Лусия знала: все это – ради нужного впечатления. Мужчины вроде Виктора де Паредеса любили экзотику, и Хуалит пробуждала в своем покровителе интерес даже поболее мелегетского перца, который прибывал в Испанию в утробах его кораблей. Суда де Паредеса никогда не тонули, как бы ни бушевали моря, и столичные жители шептались: это знак, что ему благоволит сам Бог. Но здесь, в этом дворике, де Паредес ворковал, что его талисман удачи – Каталина де Кастро де Оро, и Лусия нередко задавалась вопросом, не приворожила ли каким-то образом Хуалит своего патрона, ведь ее благополучие напрямую зависело от него.

– Что-то не так, – сказала Хуалит, как только закрыла дверь. Словно железными щипцами, она схватила двумя пальцами Лусию за подбородок и уставилась ей в лицо.

– Если отпустишь меня, раскрою тебе эту тайну.

Хуалит фыркнула.

– Говоришь сердито, но я чую страх.

Она махнула Лусии, приглашая ту расположиться на низкой софе в углу дворика, обложенной богато расшитыми подушками. Узоры были отнюдь не мавританские, но достаточно вычурные, чтобы вызывать у де Паредеса ощущение, словно он вкушает запретный плод. Эта обстановка подходила Хуалит. Все в ней было мягким, роскошным – ее медового оттенка кожа, ее сияющие глаза. Лусия часто жалела, что ей не досталась хоть капелька тетиной привлекательности, но Хуалит только цокала языком и говорила: «Ты недостаточно мудра, чтобы извлекать выгоду из красоты, Лусия. Растратишь ее как гроши».