Мирэ - Илишкина Наталья - Страница 7

Мирэ прочитала перевод, удивилась и не поверила.

Во-первых, получалось, что к небесному отцу Есу обращаются на «ты». Во-вторых, все сословия должны были называть себя рабами, обращаясь к Богу, и не только рабы-ноби, но и крестьяне-янмины, и ремесленники-конмины, к которым Мирэ принадлежала по рождению, и среднее сословие – чунъины, и даже высокородные янбаны! Этого не могло быть!

Ведь если к Богу обращаться на «ты» – это страшное унижение Бога! Нельзя же к властителю неба обращаться, как будто он из сословия подлых людей! Да еще при этом говорить, что обращающийся – раб того, которого уничижительно тыкают.

Подумав немного, Мирэ решила сама поправить слова молитвы: почтительно обращаться к Богу на «вы», а себя называть не рабой, а как есть – конмин, чтобы не вводить Всевышнего в заблуждение. Но молитву пока не творила – ждала мужа.

Муж через три месяца не вернулся. Обманули его и всех его учеников – тайных партизан, бежавших из Кандо в Россию от японских преследователей, – свои же корейские подрядчики, не первое поколение живущие на русской земле. Обещали хорошо заплатить, а отправили новоприбывших земляков за тысячи ли в настоящее рабство. Муж с лесоповала бежал первый, но денег, чтобы добраться до Владивостока, у него не было. Да и не мог он бросить в беде доверившихся ему учеников. Надо было вызволять. Так писал он Мирэ. А Мирэ в ответных письмах каждый раз просила прощения за то, что не уберегла сына. И муж каждый раз прощал. Мирэ благодарила и славила добросердечие мужа.

А время наступило в России непонятное. Еще до того, как Мирэ покинула Кандо, в столице России случилась революция. Шептали, что революцию устроили немцы, чтобы захватить власть, но не напрямую, а через русских янбанов. Царя заперли во дворце и запретили выходить. Было очень похоже на историю с корейским императором Сунджоном[39], которого японцы посадили во дворец Чхандоккун десять лет назад. Правителя здешнего края, который хорошо относился к корейцам и много для них сделал, арестовали и отправили в далекую столицу. Больше о нем ничего не было слышно.

Люди в городе не хотели трудиться: не выходили на работу, и всё! Требовали, чтобы платили больше за меньшее время. «Откуда же хозяин деньги тогда возьмет, чтобы платить им, если выпускать товаров станут меньше?» – возмущался, читая газеты, дядюшка Ли. Цены в городе подскочили на всё. На муку, и на рис, и на чумизу, и на овощи, и на рыбу, и на мясо – а ведь не прошло и трех месяцев, как Мирэ приехала во Владивосток, – она уже научилась произносить длинное русское название, пусть и на корейский лад – Баладибасытокы.

Наступил июнь. На далекой родине – время праздника Тано, радостное и солнечное послепосевное веселье. А здесь над городом нависла соленая хмарь, как будто морской ветер заколдовали и обездвижили. Лишь на рассвете первые лучи встающего солнца рассеянно скользили по окнам домов, а потом намертво вязли в грязно-серых облаках. Город подъел запасы, а еду из Сибири по железной дороге перестали подвозить, сокрушался дядюшка Ли. Китайцы на рынке тотчас подняли цены на свои товары, завозимые из Маньчжурии на подводах. За ними подняли цены и остальные торговцы. Даже рыба, выловленная тут же, в бухте под названием Золотой Рог, стала стоить в три, в четыре раза дороже. А всё потому, что морское ведомство конфисковало оба судна, на которых раньше эту рыбу ловили, объяснял дядюшка Ли. Разъяренные покупатели набрасывались на продавцов, обвиняя их в злостных умыслах. Полиция пыталась навести порядок, но на все драки ее не хватало. Корейцы из уездов, привозившие раньше свой товар на Семёновский базар, решили, что жизнь дороже, и остатки прошлогоднего урожая доедали сами. Тетушка Ли за покупками больше не ходила. Дядюшка Ли, как и другие жители слободы, колесил теперь по корейским деревням, закупая рыбу и овощи, и вез, тщательно прикрывая от посторонних глаз травой. Трава тоже не пропадала – шла на прокорм подраставшим поросятам.

В самой слободе между мужчинами бушевали бесконечные споры и ссоры. Женщинам разговаривать было некогда – у них в любые времена забот по хозяйству хватало. Тем более что в каждом доме добавилось постояльцев: из Кореи в Россию бежали не только лишившиеся земли крестьяне, но и благородные господа. У них-то деньги водились. Часто они собирались у дядюшки Ли, чтобы выпить соджу и обсудить последние новости, вычитанные в русских и корейских газетах. Дядюшка Ли отказал от постоя портовым грузчикам – новые посетители морщились от их вида и запаха. Комнаты, в каких раньше жили постояльцы, подновили, оклеили бумагой и провожали туда гостей, которые хотели побеседовать без посторонних глаз, сидя за маленькими лакированными столиками и подобрав под себя ноги, на привычном для корейцев кане.

Вот когда тетушке Ли потребовалась помощница – и очень вовремя, потому что деньги у Мирэ закончились, оплачивать еду и ночлег она уже не могла. Теперь Мирэ отрабатывала свое проживание мытьем посуды, уборкой и стиркой, а чаще – чисткой и резкой овощей в закутке при кухне, пристроенной сбоку от передней комнаты. И в уши ей втекали все разговоры постояльцев.

Высокородные мужчины спорили каждый день громко и долго. Что такое справедливость, можно ли всех сделать равными в правах, как провозгласила новая власть, продолжит ли свергнувшее царя Временное правительство войну с немцами, но больше всего – как освободить Корею от японцев. Без помощи Китая японцев победить невозможно, считали многие, ведь новое российское правительство поддержало союз с Японией. Но Мирэ-то знала, что рассчитывать на китайцев не стоит. Китайцы сами теперь оказались под японцами. Потому-то ее мужу, учителю, по-корейски звавшемуся Ким Сон Мук, а после крещения – Эмиль, и пришлось бежать в Россию, принять русскую веру и русское имя. А ведь в Маньчжурии он основал спортивное общество молодых корейцев с тайной целью создать ядро будущих антияпонских отрядов. Многим из его учеников тоже пришлось бежать. Рассчитывали на помощь давно укоренившихся в России земляков, а земляки, получается, их обманули. И вот теперь она чистит редьку на кухне у тетушки Ли, а ее муж, тайный мастер запрещенной японскими властями борьбы тхэккён[40], набивает папиросы на табачной фабрике в Иркутске, силясь накопить денег на проезд до Владивостока.

Споры затягивались за полночь, и Мирэ дремала в закутке, ожидая, когда уйдет последний посетитель, чтобы протереть столы и подмести пол.

Как-то раз она очнулась от негромкого, но жесткого разговора. В передней кто-то требовал от дядюшки Ли денег на оружие для патриотов, а дядюшка Ли напоминал, что в этом месяце уже внес свой вклад, и каждый месяц вносит, и не первый год. А чужак – Мирэ этого голоса раньше не слышала – возражал, говоря, что теперь у дядюшки Ли доходы серьезно увеличились и он должен давать в два раза больше. Дядюшка Ли возмутился: мол, и расходы у него стали намного больше из-за роста цен. Чужак пригрозил: если дядюшка Ли не раскошелится, то пожалеет. Дядюшка Ли вспылил. Взнос – дело добровольное, говорил, он во втором поколении русский подданный и ничем Корее не обязан, а корейские императоры изводили крестьян хуже, чем японцы, и его родители умерли бы с голода, не переселись они на русские земли. А чужак назвал дядюшку Ли предателем и посоветовал к своему русскому имени, которого Мирэ до сих пор не могла выговорить, что-то вроде Келасимы[41], добавить и русскую фамилию, чтобы не позорить предков. А потом послышался глухой шум, стон, дробный металлический грохот, треск и, наконец, решительный стук входной двери.

Мирэ подползла на коленках к кухонной перегородке и выглянула из закутка в переднюю. Дядюшка Ли лежал под столом без движения, скрючившись, как полупустой куль. Опрокинутая вверх ногами скамейка, казалось, была готова немедленно сдаться и, в отличие от хозяина, подчиниться требованиям чужака. Пол весь усыпан медными плошками, обычно стопками стоявшими на полках, в начищенных до блеска боках отражались огоньки висевших под потолком керосиновых ламп…