Мирэ - Илишкина Наталья - Страница 4

Вид Корейской слободы Мирэ поразил. Она даже сначала подумала, что ослышалась, когда возница, обернувшись через плечо, произнес: «Синханджон»[23], – и указал кнутом вперед, где в распадке виднелись разномастные большие и маленькие дома и домишки, которых с деревенскими фанзами роднила разве что высота труб, торчавших над крышами. Поэтому Мирэ переспросила:

– Синханджон?

Возница кивнул.

Телегу на подворье вышли встречать хозяин и хозяйка. Дядюшка Ли остался помочь вознице с грузом, а тетушка Ли через дверь, выходившую прямо на улицу, провела Мирэ в помещение, похожее на… да ни на что не похожее из того, что видела Мирэ в жизни. Стены из полукруглых бревен, толстенные, потолок из пиленых досок – ее отец мастерил из таких мебель, – в окнах – стекла, а не вощеная бумага, столы большие, скамейки высокие, на несколько человек, – словом, всё не так. За одним столом, подогнув под себя ноги и шумно всасывая лапшу, сидели на лавке два корейских торговца, за другим – русский солдат, и видно, что пьяный, потому что прозрачная бутыль с мутной жидкостью, стоявшая перед ним, была почти пуста, а корявые пальцы пытались ухватить за край медную плошку, но соскальзывали.

Мирэ привычно отвернулась к стене, как положено женщине при посторонних мужчинах, и сняла тулуп – так назывался меховой халат, что надел на Мирэ проводник. Его надо было вернуть хозяину. Под коротенькой, как у всех матерей, родивших сына, кофточкой-занавеской чогори обозначились нагрубевшие, воспалившиеся соски.

– Аигу![24] – воскликнула тетушка Ли. – А где мальчик?

– Он умер, – коротко ответила Мирэ.

Тетушка Ли скорбно вздохнула, забормотала что-то себе под нос. Голос плыл, растягивался, как в молитве, которой обучал Мирэ французский священник, но немножко по-другому. Отбормотав, тетушка Ли задала вопрос, который задают все корейцы вместо приветствия: сыта ли она. Мирэ вежливо ответила, что уже ела сегодня, хоть ничего и не ела, а только пила чай.

В комнате что-то громыхнуло и разбилось – Мирэ невольно обернулась на шум. Это у солдата свалилась на пол бутылка.

Солдат поднял голову и уставился на вошедших женщин. Глаза его расширились, он облизнул сухие губы, привстал и часто задышал, не в силах отвести взгляд от сосков Мирэ. Лицо солдата было густо усеяно рыжими пятнышками, короткие, будто вставшие дыбом волосы, поймавшие из окна отблеск закатного солнца, полыхнули огнем. Мирэ словно молнией ударило: тигр, настоящий тигр!

Тетушка Ли схватила Мирэ за руку и потащила в кладовку, где хранились припасы.

– Русские, как медведи, – шепнула тетушка Ли. – От них всего можно ожидать. Особенно от пьяных. Грудь кормящей, что ли, никогда не видал? Вскочил, будто ему лоно показали…

– Откуда он здесь? – вопрос сам сорвался у Мирэ с языка.

– Китайский ханшин[25] дешевле водки. И вдвое пьянее. Завтра выпьет натощак стакан воды – и опять целый день пьяный. Заходят к нам русские, которые в слободе живут, и пришлые тоже. Кто горе залить, кто радость разделить, кто скуку развеять. И нам выгодно, и им не накладно. Но важно вовремя выпроводить – пока у них злость наружу не выскочила. Когда русский сильно пьяный, очень злой. Как раненый тигр!

– Вы тоже заметили, что он на тигра похож? – поразилась Мирэ.

– Медноволосых здесь много! – накладывая кимчи из горшка в миску, закивала тетушка Ли. – Но сами русские таких не любят. Считают их обманщиками и оборотнями.

– Оскорбляют тигров?!

– Считают их не за тигров, за лис считают. С такими надо осторожно. Могут и в полицию донести, что мы потихоньку ханшином торгуем. Вы пока посидите здесь, дам ему кимчи, перец мозги прочистит. Потом мой хозяин его выпроводит, я вас выпущу и на женскую половину отведу. Будете со мной жить. Остальные комнаты у нас гостями-мужчинами заняты. – И тетушка Ли вышла, закрыв за собой дверь.

Мирэ села на скамеечку возле крохотного оконца и приготовилась ждать. Очень хотелось есть, от запаха квашеных овощей прямо слюнки текли. Тело все еще покачивалось в такт движению повозки, глаза закрывались…

Вдруг мягкая тяжесть на плечах и пронзительная боль в груди заставили ее вскрикнуть и открыть глаза. Сидя на задних лапах, словно кот, а передние положив Мирэ на плечи и вывернув морду набок, к левой груди присосался тигр и довольно урчал. Высосал левую грудь, потом правую и, мягко толкнув, повалил Мирэ в проход между горшками с кимчи. Мирэ поняла, что сейчас тигр овладеет ею и что лоно ее, пронзенное тянущей сладостной болью, к этому готово и на это согласно.

И только тут Мирэ осознала, что перед ней дух гор Хорани и если он в нее войдет, то станет ее хозяином. Она будет принадлежать духу, потому что за свое спасение обещала служить ему всю жизнь. А она должна родить мужу сына, как же иначе отблагодарить его за добро и заботу о ней и ее младшей сестре? И ведь мужу уже исполнилось тридцать, а у него до сих пор нет детей.

– Господин дух гор Хорани! У меня есть долг перед мужем! Позвольте мне остаться верной женой и родить ему наследника! – взмолилась Мирэ.

Дверь кладовки надсадно завизжала и распахнулась, дух Тигра в тот же миг растворился в потоке света. В проеме двери стояла тетушка Ли.

– Почему кричите? – громким шепотом спросила она.

– Сон приснился, – извиняющимся тоном пробормотала Мирэ. – Простите меня. – И принялась суетливо поправлять задравшийся подол юбки.

Тетушка Ли мелко замахала собранными щепотью пальцами, сверху вниз, слева направо, как махал на Мирэ рукой пастор из Ёнгиль[26]. А потом обмахнула себя, но уже справа налево и, достав из-под кофточки медный крест на шнурке, поцеловала его.

– У нас тут бывает, что духи залетают полакомиться, – призналась тетушка Ли. – Хочу кресты над дверью и окном нарисовать. А то по утрам замечаю, как будто меньше риса в кулях и кимчи в горшках, чем было с вечера. Даже черточками отмечала. И ведь точно: меньше!

Мирэ вспомнила, что на ней тоже есть крест, и стала шарить рукой по груди. Нефритовая бусина, что привязала в детстве ей на шею мать, была на месте, а креста не нащупала. Может, в пути шнурок развязался и крест соскользнул?! Или это дух Тигра с нее снял?

– Отец Басили[27] говорит, что через крест голодные духи не пройдут, – сообщила тетушка Ли.

– Чей отец? – не поняла Мирэ.

– Ничей. Нет у него детей. Главный шаман здесь. С богом Есу говорить может. Сильный шаман. У него на лице растет больше волос, чем у любого корейца на голове. И на голове тоже много. Он их не заплетает: торчат во все стороны из-под шляпы без полей. А от мужчин наших потребовал косы отрезать. Видно, чтобы с богом Есу напрямую не разговаривали, а только через него.

– И что? Отрезали? – ужаснулась Мирэ. Мужчина без косы – это унизительнее, чем без штанов.

– А что было делать? – вздохнула тетушка Ли. – Чтобы получить русский паспорт, надо трижды в речку окунуться и крест получить. А мужчинам с косой отец Басили крест одевать отказывался.

– На нас с мужем тоже кресты надели в Кандо. Но косу ему оставили, – призналась Мирэ.

– Вас там к другому богу обратили.

– Тоже Есу молились.

– Того Есу здесь не признают. Ваш муж как сюда приехал, косу отрезал. Отец ему правильный крест одел, запись в толстой книге сделал и бумагу для полиции написал. Знаете, как зовут теперь вашего мужа?

Мирэ оторопело покачала головой.

– Ким Мат-беи Иба-но-бичи[28].

– Такое длинное имя! – поразилась Мирэ. – Как запомнить?

– Можно кратко: Ким Мат Беи.

Из зала послышался вежливый, словно воркование голубя, голос дядюшки Ли. Он, похоже, уговаривал русского солдата уйти. Тетушка Ли прислушалась, вздохнула.