Нежеланный брак, или уроки любви для герцога (СИ) - Владмар Кати - Страница 17

— Я… я уже могу написать своё имя, ваша светлость, — она потянулась к стопке листов и достала один, исписанный неровными строчками. — Вот, смотрите.

Герцог взял протянутый лист, и я невольно затаила дыхание. Почерк Грейс все еще был неуверенным, буквы получались чуть угловатыми, но она действительно старалась.

— Неплохо, — кивнул он, внимательно изучая написанное. — Очень неплохо для начала.

Похвала, казалось, придала Грейс смелости.

— Миледи говорит, что если я буду так же усердно заниматься, то скоро смогу читать книги, совсем как… — она осеклась, явно смутившись собственной дерзости, и закончила почти шепотом: — Как ее светлость.

Герцог поднял бровь, но вместо ожидаемого недовольства в его взгляде промелькнуло что-то похожее на интерес. Он неторопливо подошел к окну, где на широком подоконнике лежала раскрытая книга — та самая, что я читала по вечерам. Солнечный свет падал на пожелтевшие страницы, подчеркивая мелкий, убористый шрифт.

— «Путешествие за южные моря»? — он взял книгу в руки, провел пальцем по кожаному корешку.

Прислонившись к подоконнику, герцог начал перелистывать страницы, иногда останавливаясь и пробегая глазами по строчкам. Его длинные пальцы рассеянно поглаживали уголок страницы.

— Для начального чтения это, пожалуй, сложновато, — произнес он наконец, возвращаясь к тексту. — Вот, посмотрите: «барометрический минимум», «экваториальное течение», «пеленгация по звездам»… Здесь каждое второе слово требует отдельного объяснения…

Он перевернул еще несколько страниц, хмыкнул, наткнувшись на особенно длинный абзац.

— А вот здесь описание шторма занимает целых три страницы. Боюсь, для человека, только начинающего читать, такой текст покажется непреодолимой преградой.

Я заметила, как Грейс, услышав сложные термины, растерянно моргнула. Её недавний энтузиазм заметно угас — должно быть, обилие незнакомых слов напугало ее.

Герцог тоже это заметил. Он помолчал, постукивая пальцем по обложке книги, словно что-то обдумывая.

— Знаете, — произнес он наконец, закрывая том, — я, кажется, знаю, что будет лучше. Те книги, по которым училась Софи, с понятными историями и крупными буквами… — он снова побарабанил пальцами по обложке. — Да, пожалуй, именно то, что нужно. Велю Джонсону их разыскать.

Лицо Грейс просветлело, а в глазах снова появился огонек надежды.

Он впервые заговорил о сестре при мне, и я, помедлив секунду, решилась спросить.

— Как сейчас чувствует себя леди Софи? — я постаралась, чтобы мой голос звучал мягко и ненавязчиво.

Герцог резко поднял голову, и я заметила, как его взгляд на мгновение стал острым, настороженным. Впрочем, он быстро справился с собой.

— Сейчас, когда потеплело, ей немного лучше, — ответил он после короткой паузы. В его голосе появились сдержанные, официальные нотки. — Благодарю за беспокойство.

Герцог аккуратно вернул книгу на подоконник, выровняв шелковую ленту-закладку точно по корешку. Этот простой жест неуловимо напомнил мне о десятках других: о том, как он поправляет манжеты, идеально раскладывает документы и письменные принадлежности на столе, требует абсолютного порядка во всем, что его окружает.

— Не буду мешать вашим занятиям, — произнес он, направляясь к двери. — Джонсон принесет книги завтра утром.

Когда шаги герцога стихли в коридоре, Грейс неожиданно произнесла.

— Его светлость так переживает…

— Переживает? — я удивленно посмотрела на неё. Лично я не заметила ничего особенного.

Впрочем, что я знала о его обычном поведении? Собранный и сдержанный, он двигался по комнате с той же уверенной грацией, что и всегда. Каждый жест выверен, каждое слово обдумано. Даже то, как он держал книгу, как поправлял закладку: во всем чувствовалась его обычная педантичность.

Я вспомнила, как он осматривал карточки с буквами: внимательно, методично, словно изучал важный документ. Как чуть заметно нахмурился, увидев неровный край одного из листов. Как выровнял стопку бумаг на столе одним точным движением. Ничего необычного: просто герцог, как и всегда, стремящийся к порядку и совершенству во всем, что его окружает.

Кто бы мог подумать, что за этой безупречной маской скрывается что-то ещё? Что-то настолько личное, что даже прислуга говорит об этом шепотом.

Еще меня поразило не столько замечание Грейс, сколько тон, которым оно было сказано — в нем слышалось искреннее сочувствие. Это было так непохоже на то, что я видела в доме Розали. Там слуги были словно тени: бесшумные, незаметные, занятые только исполнением своих обязанностей. Никто из них не осмелился бы даже подумать о том, что происходит в душе хозяев.

Я вспомнила, как однажды горничная леди Уилмор разрыдалась прямо во время утреннего одевания: ее мать была при смерти. «Если ты не можешь держать себя в руках, будь добра, найди другое место,» — только и сказала тогда леди Уилмор. К вечеру горничной уже не было в доме.

А здесь… Здесь все было иначе. И дело было не только в Грейс. Я вспомнила, как герцог говорил о ее успехах в учебе — в его голосе звучало неподдельное одобрение. Он мог бы просто кивнуть или вовсе проигнорировать ее старания, но вместо этого внимательно изучил написанное, нашел повод для похвалы. Более того, сам предложил книги, которые могли бы ей помочь.

Грейс придвинулась ближе и понизила голос почти до шепота.

— На прошлой неделе к леди Софи приезжал врач из столицы. Говорят… — она на мгновение замялась, словно сомневаясь, стоит ли продолжать. — Говорят, он настаивал на том, чтобы перевезти её в какое-то специальное лечебное заведение. Для более серьезного лечения.

— И что же герцог? — я невольно подалась вперед.

— Отказался наотрез, — Грейс покачала головой. — Марта — экономка, служившая здесь еще при старом герцоге, рассказывала… Покойная герцогиня, их матушка, умерла в похожем месте. С тех пор его светлость и слышать не хочет о том, чтобы отправить куда-то леди Софи.

Глава 14. Мечты и запреты

Слуга принес книги рано утром: аккуратно перевязанную стопку в плотной бумаге. Развернув сверток, я с интересом принялась изучать учебники. Они разительно отличались от тех, с которыми я привыкла работать в школе: никаких четких блоков с заданиями разного уровня сложности, никакой системы «от простого к сложному», никаких специальных упражнений для развития фонематического слуха.

Первая книга, облаченная в мягкую кожаную обложку с золотым тиснением, называлась «Азбука для юных леди и джентльменов». На форзаце виднелась изящная надпись чернилами: «Софи Бельмонт, 5 лет».

Я осторожно перевернула первую страницу и невольно улыбнулась. Все буквы здесь представали как небольшое произведение искусства: «А» красовалась на алом яблоке, которое держала изящная дама в бальном платье, «Б» пряталась в букете белых роз, «В» вилась виноградной лозой по беседке. Конечно, современные буквари тоже используют картинки-ассоциации, но там все намного лаконичнее: яблоко, белка, ворона… А здесь каждая иллюстрация превращалась в целую историю.

Между страницами я то и дело находила засушенные цветы и листья, аккуратно заложенные промокательной бумагой. На полях встречались карандашные пометки: то звездочка около особенно понравившейся картинки, то неумело нарисованный цветок. Я невольно вспомнила, как мои ученики тоже любили рисовать на полях прописей, и как порой приходилось делать им замечания. А ведь, возможно, эти рисунки — часть естественного процесса освоения письма, попытка руки привыкнуть к движениям карандаша…

Вторая книга, «Первые истории для чтения», заставила меня задуматься о построении программы обучения. В современных учебниках тексты подбираются по принципу постепенного усложнения слоговой структуры: сначала простые открытые слоги, потом закрытые, затем стечение согласных… Здесь же истории, казалось, подбирались исключительно по содержанию: о благородных поступках, о дружбе, о важности быть внимательным к другим.