Рассвет русского царства. Книга 14 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 8

— Ну как? — спросил Григорий с крыльца.

— Год назад он не продержался бы и десяти ударов сердца, — сказал я, помогая парню подняться. — Сейчас продержался шесть десятков.

Митрий, красный и злой на себя, наклонился за саблей.

— Ещё раз, — потребовал он.

И вот за это «ещё раз» я готов был простить ему проигранную схватку целиком. Мы сошлись ещё дважды, и во второй раз он продержался дольше.

В остальные утра Григорий гонял Митрия и молодых дружинников сам, и по вскрикам с заднего двора можно было сверять часы. Проверил он и меня. Мы сошлись на саблях дважды, и оба раза я победил, но во второй раз с таким трудом, что потом полдня ныло плечо. Стареть этот человек, похоже, не собирался вовсе.

Днями они пропадали на торгу.

Закупались основательно, с расчётом не только на свои дворы, но и на весь Курмыш. Брали сукно на кафтаны. Брали также пряности, жили мы небедно, и Григорий купил перца, шафрана и гвоздики. Целый короб бумаги, для дьяка Майко и писарей, потому что делопроизводство в вотчине разрасталось. Брали слюду на окошки для новых изб, иглы, тонкую проволоку, краски для храмовых икон для отца Анатолия.

Насколько я понял, у Григория с ним сложились дружеские отношения.

Семён отдельно сторговал себе запасные жернова для мельницы и снасти. Крючки моего образца, шёлк на лески. Насколько я понял, собирался он наладить рыбный промысел и сейчас в его деревне плели бредни, а плотники строили лодки.

А потом лёг снег и следом ударил мороз.

Сборы заняли два дня. Сани грузили с утра до темноты, гостинцы для Ольги и тестя, детские сундучки, короба с торга. Дети ходили по дому именинниками: им предстояла дорога, своеобразное путешествие. И они этому очень радовались.

Провожали их морозным ясным утром.

Анфиса обняла меня за шею и долго не отпускала. Взяла с меня слово, что я приеду за ними сам, весной, как только сойдёт лёд. Аня чмокнула меня в щёку, потребовала посадить её в сани первой. Юра прощался по-мужски, за руку, но в последний момент не выдержал и повис на мне.

Нува ехала с детьми. Стояла у саней, закутанная в тулуп поверх тулупа, и всё равно мёрзла.

Она поклонилась и села к детям, и Аня немедленно полезла к ней под тулуп, как под крышу.

Обоз тронулся. Григорий ехал верхом впереди, Семён замыкал, десяток дружинников охранения растянулся вдоль саней. Я стоял у ворот, пока последние сани не скрылись за поворотом, и махал, хотя видеть меня уже никто не мог.

С Григорием у меня был уговор, что, как он отправится из Нижнего в Курмыш, заберёт с собой Нуву и Юру. Думаю, объяснять почему не надо…

Олена к этому времени уже ходила.

Повязку я с неё снял в срок: костная мозоль на обеих ключицах встала плотно, плечи держались ровно, и только правая рука пока побаливала, если поднять выше головы. Ходила она по дому сперва осторожно, придерживаясь за стены, потом всё увереннее, а через неделю уже гоняла холопок на кухне так, что тем оставалось только завидовать временам, когда Олена лежала больная.

Ели мы за одним столом, вдвоём. В отсутствие Нувы прислуживали нам две дворовые девки, и обеих я предупредил лично, и надеюсь доходчиво, что как живёт боярин у себя в доме, за ворота этого дома не выходит. А кто вынесет, поедет из дворовых в страдные.

Угроза была из серьёзных, и девки это понимали.

Дворовая холопка живёт при доме. Спит в тепле, ест с поварни, работа у неё чистая… прибрать, подать, постирать. Страдная же от темна до темна в поле: летом жатва и сенокос до кровавых мозолей, зимой скотный двор по колено в навозе, изба на десять душ и хлеб не каждый день с приварком. Между этими двумя жизнями лежала пропасть, и каждая дворовая девка знала о ней с рождения.

Охотниц проверять мою угрозу на себе не нашлось.

— Строг ты, — заметила Олена как-то за ужином.

— Олен, я же о тебе забочусь. Чтобы никто дальше этого дома не знал, что ты со мной постель делишь.

Она подумала и не стала спорить. Понимала, что я прав.

Через два дня после отъезда стариков мы начали собираться сами.

Переезд в Александрийск готовился давно, и всё равно, когда дошло до дела, выяснилось, что вещей у меня, как у доброго купца перед ярмаркой. Холопы таскали из дома короба и укладывали на возы… домашнюю утварь, перины и одеяла, книги и мои пергаменты, инструмент из мастерской, лекарские припасы, сундуки с одеждой. Отдельные сани, крытые и с охраной, ушли под то, что чужим глазам видеть не полагалось.

Иву я забрал от Шуйских накануне. Она влетела во двор на своём Ветре, радостная, что её ссылка закончилась. Разумеется, пока Григорий гостил у меня, они виделись. Но ночевать она возвращалась к Шуйским.

Честно, я ждал, что она решит обсудить со мной, за что я её наказал. Но она не поднимала эту тему.

О переезде знала, кажется, вся Москва. И хотя уезжал я всего-то на день пути, в утро отъезда к воротам пришли люди. Посадские, которых я лечил. Отцы учеников из школы. Торговые люди, соседи, пара дьяков из приказов. Стояли, ломали шапки, желали доброго пути. Кто-то сунул на дорогу пирогов, кто-то просто кланялся молча.

Я ехал вдоль этого строя, кланялся в ответ и думал, что вот это, пожалуй, и есть единственная стоящая мера прожитых здесь лет. Не чины и не земли. А то, сколько людей выйдет на мороз проводить тебя, когда ты никого об этом не просил.

Из города выехали к полудню.

Я ехал верхом на Барсе, во главе. Рядом, приплясывая от избытка сил, шёл Ветер, и Ива в седле болтала без умолку. Про Ксению, про то, какое имя Шуйские выбирают для будущего наследника, про то, что в Александрийске она хочет большую комнату с широким окном.

Олена сидела в санях, и прислушивалась к тому, что мы говорим.

До поворота на Александрийск оставалось версты три. Дорога здесь шла краем поля, и слева, шагах в двухстах, тянулся мелкий смешанный лесок, весь в снеговых шапках.

С этого леска в небо поднялись птицы. Покружили и потянули в сторону.

Я не придал этому значения. О чём потом жалел…

Мы поравнялись с леском, когда снег по обе стороны дороги встал дыбом.

Белые бугры вдоль обочины, которые я принимал за заметённые кусты, вскинулись и оказались людьми. Люди лежали присыпанные снегом, и лежали, судя по всему, не первый час. Их было много. Слишком много для лихих людей с большой дороги.

— Ааа! Ihn töten!* — проревел голос справа. Там стоял рыцарь, в доспехе, в шлеме с поднятым забралом и указывал латной рукавицей на меня.

(От авторов: «Ihn töten» (нем.) — «Убить его».)

Дальше всё сжалось в секунды.

— Дзинг — дзинг — дзинг, — воздух вокруг наполнился стрелами, где-то позади закричали, заржала лошадь. Удар в левое плечо швырнул меня вперёд, на луку седла. Я глянул — из полушубка, чуть ниже ключицы, торчало древко.

Кольчуги на мне не было. Зимой её никто не поддевает просто так… под шубой, в санном пути, по своей же земле, в трёх верстах от собственного дома.

Боли пока не было, только жар и онемение до локтя. Значит, минуты две-три рука ещё моя. Я перехватил древко у самой раны и обломил его коротким движением, чтобы не цеплялось.

— ЗАСАДА! ОЛЕНУ БЕРЕГИ! — заорал я, выхватывая саблю и разворачивая Барса. — ИВА, К САНЯМ!

И тут я увидел то, от чего мне стало по-настоящему страшно.

У кромки леска, между деревьями, с полозьев уже сброшены были еловые лапы, и на нас смотрели тупые рыла тюфяков. Три ствола, наведённые вдоль дороги, вдоль всего нашего растянувшегося обоза. Возле них суетились люди, и один уже подносил к запальному отверстию пальник*.

(Пальник — древко с зажимом для тлеющего фитиля, которым пушкари подносили огонь к запалу орудия.)

Времени не оставалось совсем.

Глава 5