Рассвет русского царства. Книга 14 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 20

И вот тут я едва не загубил всю работу.

Левая рука к тому времени затекла вконец. Рана, будь она не ладна, давала о себе знать. Она просела, трубка пошла вниз, и кувшин повело набок. Масса ещё была мягкой, горло начало заваливаться.

— КРУТИ! — от испуга громко крикнул Никита.

Я крутанул трубку, разом её поднимая. Никита подставил мокрую лопатку под брюхо, повёл, и стекло выправилось, послушное вращению. Несколько секунд мы оба молчали.

— Прости, боярин… вырвалось, — сказал он и покраснел.

— Правильно вырвалось, — ответил я. — У печи мы с тобой равны. Запомни и другим передай.

Стык ручки он загладил мокрым деревом, и шва не стало видно вовсе.

Осталось снять кувшин с трубки.

Никита набрал на понтию каплю массы, с грецкий орех величиной, и прижал её точно к середине донца. Капля прихватилась. Я провёл мокрым железом по стеклу у самого раструба кольцом, и стекло в этом месте тихо затрещало от холода. Потом стукнул по трубке ладонью.

Щёлкнуло. Кувшин отскочил от трубки и остался на понтии.

Горло после отрыва вышло рваное. Мы подержали его у устья, пока край не оплавился и не стал гладким, и чуть подправили носик. Всё.

— В отжиг, — сказал я. — И не дышать на него.

Никита стукнул по понтии, кувшин сошёл на деревянную лопату, и его бегом унесли в отжигальную печь. На донце остался шершавый след от капли.

Печь для отжига протопили ещё с утра. В ней не жар, а ровное тепло, как на хорошей лежанке. Стоять там кувшину сутки, а лучше двое, пока печь остывает сама собой. Стекло, остывшее быстро, рвёт изнутри. Оно лопается через час, через день, а то и просто в руках, когда его берут. Поэтому дверцу замазали глиной, и открывать её до завтрашнего вечера я запретил.

— Кажется, получилось, — сказал я вслух и вытер пот со лба. Оглянувшись, я посмотрел на лица шестерых мастеровых.

— Теперь слушайте, — сказал я, когда мастера собрались вокруг. — Работаем дальше так. Дуть учатся все, по очереди, на простых вещах — стаканы, склянки, кувшины. Битое не выбрасывать, всякий черепок в бой, он варку ускоряет. Каждую варку записывать. Сколько песка пошло, сколько поташа, сколько извести и боя, сколько часов держали жар и что вышло. Писать будет Никита, он грамотный. Тетрадь из мастерской не выносить и за оградой о ней молчать. Условия вы знаете.

Все тут же кивнули.

— Дальше про порядок. Варки ставим через день, пока не кончится промытый песок. Смены как на топке, по четыре часа, у глазков не спать. Ежели кто чужой станет расспрашивать, чем тут занимаетесь, отвечать одно: горшки обжигаем для литейной. Не врать, не путаться, просто горшки. Кто спросит второй раз, о том сказать мне или Богдану, и в тот же день.

— А коли из наших кто спросит? — подал голос углежог. — Дружинные, к примеру?

— Дружинным также отвечаем горшки, — ответил я. — Тем, кому доверим перевозить стеклянную посуду, я сам всё сообщу. Поймите, тайна здесь не только от врагов. Свой сболтнёт без умысла жене, жена куме, а через месяц о том уже в Новгороде на торгу судачат. Нам нельзя этого допустить. И пусть я прошу много, но поверьте, никто в накладе не останется. — Я сделал паузу, повторил поговорку. — Лучше синица в руках, чем журавль в небе*.

(От авторов (учитывая, что нас читают разные поколения, мы решили немного разъяснить смысл поговорки): Надёжное, пусть и небольшое, благо, которое уже есть, ценнее, чем что‑то большое и заманчивое, но неопределённое и труднодостижимое).

— И ещё одно, — добавил я. — Посуда, это хорошо, но настоящие деньги в окнах. Думайте, как получить стекло листом. Ровным, тонким, одинаковым по всей ширине. Я вижу это так: лить массу на гладкий железный стол и раскатывать валиком, как бабы тесто скалкой. Стол нужен гладкий, валик ровный, и надо удумать, чем его вести, чтобы лист выходил одной толщины. Кто предложит дельное приспособление, тому рубль сверх жалованья и почёт первого стекольщика на Руси.

Шестеро переглянулись. По глазам было видно, что валик они начнут придумывать ещё до ужина.

* * *

Домой я шёл пешком, и настроение было самое весеннее.

Снег во дворах осел и почернел, с крыш капало, и не будь у меня проделана дорога, то хлюпал бы ногами сейчас по грязи.

Во дворе у меня стучало дерево. И, ещё не пройдя через ворота, понял, чем там стучат. Оставался один вопрос. Кто?

Митрий и Ива ходили круг за кругом по утоптанному пятачку. Оба в кольчугах, оружие деревянное. У него сабля, у неё два кинжала.

Сперва я решил, что это учебный бой, и остановился посмотреть. Ходили красиво. Митрий вёл, Ива ныряла под саблю и лезла вплотную, туда, где кинжалам раздолье.

Потом присмотрелся.

Никакой это был не бой. Митрий её учил. Останавливался, опускал саблю, показывал заново. Носком сапога переставлял ей заднюю ногу. Учил терпеливо и толково, как когда-то отец учил меня самого.

— Не тянись за ударом, — долетело до меня. — Ты лёгкая, тебя за клинком поведёт. Пропустила саблю мимо и шагнула, а не прыгнула.

— Я и шагнула!

— Нет, ты прыгнула и открылась!

Ива фыркнула и зашла снова. На этот раз шагнула.

А ещё я видел, как он смотрит на неё между сходами. И как она это видит.

Ива не дура и всё прекрасно понимала. Поворот головы у неё выходил чуть медленнее, чем надо, и прядь она поправляла тогда, когда Митрий смотрел, а вовсе не тогда, когда прядь мешала. Флиртовала, мелкая засранка…

— «Вечером поговорим», — решил я.

Лезть сейчас не стал. Кивнул обоим. Митрий поклонился, Ива отсалютовала кинжалом, и я пошёл в дом.

— Привет, — сказала Олена от печи. — Ну, что вышло у тебя?

— Неплохо, — ответил я, стягивая сапоги. — Если Бог даст и за ночь ничего не лопнет, завтра принесу в дом стеклянный кувшин.

— Хорошо, — кивнула она.

Кивнула вежливо. Кувшин и кувшин. У неё в хозяйстве их три, а может и больше, правда глиняных, но все воду держат. Объяснять, что стекло — это окна, склянки, зеркала и деньги рекой, я не стал. Завтра принесу, сама увидит.

— А у тебя как день прошёл? — спросил я.

Вот тут её было не узнать.

— Я по дворам ходила, — сказала она и села напротив. — Начала со вдов, как ты присоветовал. К вдове Захара зашла, к Марфе, что с младенцем, потом ещё к пятерым. Говорила так… есть, мол, заработок, чистый, бабий, при доме. Воск топить да свечи лить. Кто прясть умеет, тот и фитиль скрутит, дело нехитрое, а платить буду с каждой сотни свечей. Семь баб сговорила. Марфа сперва плакала, потом спрашивать начала, а под конец сама мне присоветовала, у кого сало дешевле брать.

— Семь это хорошо, — сказал я. — Какая тебе нужна от меня помощь?

Олена подумала.

— Помещение нужно. В избе не развернёшься, да и дух от топлёного сала тяжёлый, детям дышать ни к чему. Котла два больших. Сало опять же покупать надо, говяжье и баранье, и помногу. Ещё формы деревянные, их токарю заказать, и нить на фитили, льняная у меня своя, но мало. И клеть сухая, где готовое держать.

Я прикинул.

Через неделю у меня освобождался амбар за литейной. Лес из него уходил на плотину, и стоять ему было пустым. Шагов десять на двенадцать, для свечного дела за глаза. Первым делом сложить туда печь, и не русскую, а плиту с двумя вмазанными котлами, чтобы грела быстро и ровно. У свечного дела полдела в ровном жаре, перегретый воск темнеет и пахнет горелым. Потом стол, козлы под макание, полки вдоль стен. И трубу вывести повыше, сальный дух не подарок.

— Будет тебе свечная изба, — сказал я. — Через неделю освободится амбар за литейной, его и отдам. Печь с котлами сложим за два дня, каменщики руку набили. Сало закупит приказчик, скажешь ему сколько. Формы и нить заказывай сама, деньги у него же возьмёшь.

Олена просияла и обняла меня. С левой стороны.

— Ай!

— Ой… прости! — Она отскочила, а потом осторожно обняла справа.