Лесной Дозор 3 (СИ) - Вольт Александр - Страница 23

— Я не понимаю одного. Отчего ты противишься? Уговор меж вашими родами заключен, когда тебя еще на свете не было. Твой прадед дал слово, и слово это записано. Так живут наши семьи испокон веку, и ничего дурного в этом никто не находил.

— Уговор, — Наира усмехнулась, и усмешка вышла невеселая. — Я в гробу видала такие уговоры. Мы не в первобытнообщинном строе живем, чтобы меня отдавали, как телку со двора, не спросив. Кто-нибудь у меня спросил хоть раз? Хоть однажды за девяносто пять лет?

— Обычай никого не спрашивает. Ему просто следуют.

— А я дозорная, — она вздернула подбородок. — У меня обет, устав и служба. Пока я на посту, никакие родовые договоренности надо мной силы не имеют, и ты это знаешь не хуже меня, потому и приперся уговаривать. Замуж я не пойду. Разговор можешь не продолжать.

Иллиандр вздохнул и сменил тон. Голос его сделался мягче, теплее, и в нем зазвучало отеческое участие, которым он умел успокаивать разгневанных гостей в доме господина.

— Ты пойми меня правильно, — начал он. — Я гляжу вокруг и вижу бетон. Вижу бронированные окна и мороз за стеной. Вижу молодую деву, которая живет одна на краю света, у самой дыры, откуда лезет мерзость. Здесь сыро, здесь стреляют, здесь тебя однажды не станет, и никто того не заметит до самой пересменки. А там, дома, у тебя будет свой дом на ветвях, слуги, шелка, самоцветы, музыка по вечерам. Ты молода еще, до неприличия молода, вся жизнь впереди, а ты ее тратишь на что? На вот это?

Он повел рукой, обводя тамбур, побеленную стену, кривой стеллаж.

— Господин мой не зверь. Он терпелив, он благороден, он ждет тебя четвертый год. Иная на твоем месте благодарила бы небо.

— Иная пускай и благодарит, — ровно сказала Наира. — Дверь я показала, идти недалеко.

— Дитя…

— Я сказала, уходи, — она шагнула вперед. — А если сам не уберешься, я тебя выставлю силой. Права у меня на это есть, ты на охраняемой территории пограничного поста без пропуска.

Иллиандр посмотрел на нее сверху вниз и позволил себе тень улыбки.

— Ты не посмеешь.

Он не успел моргнуть.

Наира выхватила табельный пистолет из-за пояса одним движением и навела ему в грудь. Рука ее не дрожала, мгновенно сняв предохранитель.

— Уверен? Или хочешь проверить на что я способна? Ты сам сказал, четыре года прошло. Так что я успела очень сильно измениться.

Иллиандр стоял неподвижно. Он прожил на свете достаточно, чтобы отличать угрозу показную от угрозы настоящей, и то, что он видел сейчас в глазах девчонки напротив, к показному отношения не имело. Несколько долгих секунд они боролись взглядами посреди тамбура, и первым не отвел глаза никто.

Распорядитель медленно опустил руки по швам.

— Что ж, — сказал он наконец. — Я узнал все, что хотел.

Он повернулся к двери, взялся было за штурвал и остановился.

— И вот еще что, просто к слову. Я пришел сюда по своему почину. Господин не знает, что я здесь, и от меня не узнает. Я хотел решить дело миром, пока у господина не кончилось терпение окончательно. Ты же знаешь, что он не остановится.

— Мирного решения не будет, — сказала Наира ему в спину, продолжая держать оружие наготове. — Я сказала, что за него не пойду. Точка. Пускай ищет себе другую молодую, которая прыгнет в его постель, в шелка и золото. Мне они нахрен не сдались. А теперь уматывай.

Иллиандр наклонил голову, принимая ответ.

Он провернул штурвал, потянул тяжелую створку и вышел на мороз, не оглядываясь. За спиной у него лязгнул засов, и лязгнул он немедля, показав, что хозяйка бункера, дозорная четвертого сектора и суженая господина была крайне «рада» видеть старых знакомых.

Распорядитель спустился с крыльца, встал на протоптанную тропу и позволил себе постоять с полминуты, глядя на серую бетонную коробку, из трубы которой шел пар.

За все время службы при доме господина, ни одна дева не посмела сказать ему «нет». Кроме одной, что сбежала в ночь перед свадьбой, а теперь смотрела в глаза и держала палец на спуске.

А еще у нее в коридоре стояла кривая вешалка, чиненая имперским железом, и стена в свежей побелке хранила ряд пулевых отметин, о которых дозорная четвертого сектора не собиралась говорить.

Иллиандр запахнул тулуп поплотнее и пошел в сторону Резерваций. И всю обратную дорогу он думал.

Засов лязгнул, и Наира еще с полминуты стояла, вслушиваясь в скрип удаляющихся шагов по снегу. Шаги стихли за поворотом тропы, уводящей в лес, и только тогда пальцы ее разжались на штурвале.

Она прислонилась спиной к холодной створке, тяжело выдохнула и медленно осела на пол, съезжая лопатками по железу до самого линолеума. Пистолет она так и держала в руках, обеими ладонями. Колени сами подтянулись к груди, и Наира опустила голову между них, уткнувшись лбом в жесткую ткань штанов.

Ее мелко трясло.

Вот ведь как оно устроено. Там, в тамбуре, рука не дрогнула ни на волос, и голос не дрогнул, и глаз она не отвела. И готова она была нажать, вот что самое поганое, готова была по-настоящему, она это знала о себе точно. А легче от этой готовности не становилось ни на каплю.

Даздраил был ей противен. Всегда, сколько она себя помнила, с самого первого смотра, когда ее, тринадцатилетнюю, поставили перед ним в парадном платье, а он обошел ее кругом и кивнул, как кивают, принимая породистого жеребенка. Ей был противен его дом на ветвях, где даже слуги ходили с глазами в пол. Противны были Резервации с их вечным «так заведено», где каждый твой шаг расписан родом на триста лет вперед. И на всем белом свете нашлось одно-единственное место, куда можно было уйти от всего этого честно, по закону, не сбегая в никуда.

Вот это самое место. Бетонная коробка на краю мира, у дыры, из которой лезет мерзость.

Договор она тогда вычитала сама, от корки до корки. Резервации обязаны выставлять дозорных на имперскую границу, охотников на это дело мало, и всякий, кто подписывает контракт, на весь его срок выходит из-под родовой власти. Обет и устав выше семьи. Двадцать лет службы. Для человека вечность, а для эльфийки сущий пустяк, разминка перед жизнью. И ведь никто не отменял правило того, что после двадцати лет службы она может получить имперский вид на жительство, и можно перебраться на ту сторону, наняться в лесничество или в егерскую службу, и над ней все так же будет висеть устав, все тот же спасительный устав, до которого Даздраилу не дотянуться ни родовым словом, ни золотом.

А сбеги она тогда просто так, в ночь, в никуда, он бы искал. Он и так искал, и нашел, и прислал троих с сетями, как за зверем. Ей повезло тогда, крупно, просто повезло, что рейнджеры в ее пустом бункере напоролись на Бу. Каменный гость шуганул их так, что бравые ловчие сыпанули в лес. Она эту картину не видела, но по рассказам Бу это звучало крайне комично.

Везение, впрочем, штука разовая, и Наира это понимала.

А сегодняшний гость понимал побольше рейнджеров. Она видела, как он смотрел. Как его глаза прошлись по чиненой вешалке, по свежей побелке, по стеллажу с прогалинами в травах. Старый лис все срисовал и все унес с собой. И что-то ей подсказывало, что Даздраил не отстанет и тут. Что устав уставом, обет обетом, а есть на свете способы, для которых не нужны ни бумаги, ни венчание. Пропадет дозорная четвертого сектора в лесу, и что? Спишут на тварей. На Разлом. На несчастный случай при обходе. Резервация повздыхает и выставит замену.

И единственный, кто в этом случае не поверит ни в тварей, ни в случай, кто пойдет по следу, перевернет весь лес и докопается до правды, сидел сейчас в трех метрах от нее, за стенкой, в ее собственной спальне, в обнимку с иномирным зверенышем.

Уж он-то спохватится. Это она знала так же твердо, как-то, что снег белый. Он уже приходил за ней однажды, когда весь ее бункер разнесли в щепки, и пришел без раздумий, через границу, через все запреты, человек, который ворчит, как старый дед, хотя ему-то и было лет двадцать пять. Точно она не знала.

Наира не заметила, как по скулам побежало горячее. Слезы шли сами, и она не сразу поняла, что это они. А поняв, усмехнулась, шмыгнула носом и принялась вытирать щеки тыльной стороной ладони, в которой был зажат пистолет, отчего выходило неловко, вкривь, и от этой неловкости она усмехнулась еще раз. Хорошо хоть косметикой она тут не пользовалась, было бы сейчас на что посмотреть. Сидела бы под дверью зареванная панда с табельным оружием, краса и гордость пограничной службы.