Убивать осознанно на краю земли - Дюсс Карстен - Страница 2

Как обычно, я спрашивал себя, что между «Искусством войны» Сунь-цзы и «Наедине с собой. Размышления» Марка Аврелия делает роман Эрнеста Хемингуэя «И восходит солнце».

Я был готов к тому, что этот вопрос так и умолкнет в моей голове, оставленный без ответа, потому что вот сейчас Йошка Брайтнер, как обычно, спросит меня о моем самочувствии.

Но нет.

Обычный вопрос от господина Брайтнера «Чудесно, что вы снова здесь, как себя чувствуете?» не прозвучал. И образовал некоторую дыру в привычном звуковом ковре наших сеансов.

Несколько сбитый с толку этим отклонением от устоявшегося ритуала, я взглянул на него: господин Брайтнер стоял передо мной с двумя чашками зеленого чая и вопросительно улыбался.

– Почему две минуты? – поинтересовался он, протягивая мне чашку.

– Простите? – Я понятия не имел, к чему он клонит.

– Ну, вот уже больше года вы приходите на наши сессии с обязательным опозданием ровно в одну минуту. А сегодня две. Почему?

Я многому научился у господина Брайтнера. Прежде всего, стал осознанно воспринимать мои потребности. Хотя в тот момент я, вообще-то, имел только одну потребность: не заморачиваться таким глупым вопросом.

Заданный с прусской точностью вопрос о минимальном отклонении от моей привычной непунктуальности только сильнее выбил меня из колеи.

– Но… я… какая разница?

– Именно об этом я и хотел бы у вас узнать. Относительно одного дня две минуты значат не много. Относительно одной минуты разница колоссальна. Это уже не мелочь. Так почему же ваше опоздание сегодня вдвое больше обычного?

Из-за вчерашнего вечера. О котором я, вообще-то, предпочел бы забыть.

Из-за сломанной подвески моего «лендровера». Из-за пения двух проституток. Из-за двух китайских бизнесменов в отделении неотложной помощи. Из-за всех тех вещей, о которых я бы предпочел не вспоминать – настолько сильно они меня тревожили, но, видимо, недостаточно, чтобы я хотел обсудить их со своим терапевтом. Из-за событий, которые, наверное, все-таки должны были стать предметом нашей беседы.

Я еще немного поизворачивался:

– Таксист свернул не туда.

Господин Брайтнер посмотрел на меня так, как будто он был одной из тех картонных табличек, которые люди оставляют на местах трагедий в тщетных попытках найти причины произошедшего, а СМИ, в свою очередь, эффектно тиражируют эту картинку.

На этих табличках написано: «Почему?»

Я предположил, что вопрос, отразившийся на лице Йошки Брайтнера, относился к тому факту, что я вообще воспользовался услугами такси.

– Потому что своей машиной я сейчас пользоваться не могу…

Опять этот взгляд-табличка «Почему?».

– Потому что вчера у меня был… небольшой ужин с клиентами. Ну и я немножко перебрал, – смущенно улыбнулся я и сделал рукой лаконичный жест, будто опрокинул в себя рюмку ледяной водки.

Йошка Брайтнер знал, какая у меня профессия.

Моя профессия – адвокат.

Однако он не знал, чем конкретно я занимаюсь как адвокат.

В основном я трудился в сфере торговли наркотиками, оружием и проституции.

И был еще детский сад, который я опекал. Для отвода глаз и для души.

Мой терапевт, в принципе, понимал, что главным источником моего дохода как адвоката по уголовным делам было, естественно, юридическое консультирование криминальных клиентов.

Однако он не знал, что число моих клиентов ограничивалось членами двух некогда конкурирующих преступных кланов, и я не только юридически консультировал их, но и де-факто в полном объеме руководил ими.

Потому что, по соображениям чистки души, убил обоих боссов.

Одного – потому что он потревожил меня на островке времени.

Другого – потому что его дальнейшее существование было несовместимо с интересами моего внутреннего ребенка.

Но все это осталось в прошлом.

Больше года моя жизнь текла в регулируемом русле.

А адвокаты с регулируемым бизнесом регулярно ходят обедать с клиентами. Мне не было нужды скрывать это от моего тренера по осознанности.

Если посмотреть безоценочно, вчерашний вечер был сходкой, на которой присутствовали: адвокат, наркодилер, торговец оружием, хозяйка эскорт-службы и директор детского сада.

Если посмотреть, преисполнившись любви, вчера должен был состояться совершенно расслабленный вечер в веселой разношерстной компании неформалов.

Однако при реалистичном рассмотрении все получилось не так. А совсем наоборот.

И я подозревал, что именно это господин Брайтнер сейчас разберет во всех подробностях.

– Господин Димель, сколько вам лет? – Мой терапевт вырвал меня из моего молчания, проявив свойственное ему чутье.

Господин Брайтнер знал ответ.

– Сорок пять. Вчера как раз праздновал день рождения.

На этот раз я не знал, как истолковать его вопрошающий взгляд.

– Хотите знать, зачем я праздновал?

– Скорее, зачем вы делали это со своими клиентами.

Это был первый укол терапевтическим ланцетом истины. Мне исполнилось сорок пять лет, а праздновал я не с настоящими друзьями, а с людьми, у которых – уже даже из профессиональных соображений – не было другого выбора, кроме как принять мое приглашение.

– Я не хотел делать из этого что-то грандиозное, – увильнул я, вполне сознавая, что судорожная попытка не делать из моего дня рождения что-то грандиозное ни на йоту не уменьшила истинное значение этой даты.

– Сорок пять лет… Примерно середина жизни, если верить статистике. Довольно необычно – отмечать такое событие так… как бы это сказать… нейтрально, – безоценочно резюмировал господин Брайтнер.

– Я же все-таки отметил свой день рождения. Днем дочка захотела пойти со мной в зоопарк, а после этого Катарина захотела, чтобы мы вместе съели праздничный торт.

Мы с Катариной были в разводе уже полгода, но оставались хорошими друзьями и отлично справлялись с вопросом моего общения с Эмили.

– А чего хотели вы? – спросил господин Брайтнер.

– Простите?

– Это был ваш день рождения. Чего хотели ваша дочь и жена в ваш день рождения, я теперь знаю. А чего хотели вы?

Я не совсем понял.

– Я? Я… я был рад провести день рождения со своей семьей…

– Сами вы тоже пошли бы в свой день рождения в зоопарк?

– Конечно нет, – не подумав, ответил я.

– Значит, вы отпраздновали день рождения так, как пожелала ваша семья. А вечером предпочли пойти работать, чтобы не провалиться в дыру одиночества, которая ожидала вас дома. – Из моих скупых ответов господин Брайтнер ухватил самую суть.

Что-то разговор у нас пошел не туда.

Потому что мы слишком приблизились к истине.

– Нет, чтобы и праздновать тоже.

– С клиентами?

– У нас почти дружеские отношения.

– Сколько из них знали о вашем дне рождения?

Туше. Ни один.

– Просто чтобы убедиться, что я правильно вас понимаю: вы совершенно сознательно хотели отпраздновать свое сорокапятилетие с людьми, которые даже не знали о вашем дне рождения? – подытожил господин Брайтнер.

– Честно говоря, я бы лучше провел этот вечер дома, один.

– Но?

– Мой внутренний ребенок захотел развлечься.

Господин Брайтнер знал моего внутреннего ребенка. В конце концов, он мне его и открыл.

– И тут я подумал – пусть будет компромисс. Мы отметим с людьми, которые даже не знают, что у меня день рождения.

Вопрос «Почему?», по-прежнему читавшийся в профессиональном взгляде моего терапевта, можно было объяснить только тем, что он уже привык выслушивать от меня глупые объяснения.

– Да… ну хорошо… И… вот… почему-то мне вдруг захотелось просто осознанно напиться.

– И что же, по-вашему, это означает? – спросил господин Брайтнер, наполовину сбитый с толку, наполовину заинтригованный.

– Осознанное опьянение – это исполненное любви и безоценочное наслаждение алкоголем в моменте. Я выпиваю исключительно ради опьянения. А не для того, чтобы вытеснить какие-то негативные эмоции.

– Осознанное опьянение – это как преисполненное любви избиение, – ловко осадил меня господин Брайтнер неожиданным аргументом.