Сквозь стужу (СИ) - "Alex O`Timm" - Страница 3

Дверь барака с лязгом распахнулась, впуская внутрь ледяной, пронизывающий до костей сквозняк. В нос ударил резкий запах немытых тел и дешевой баланды. Я вздрогнул, и это движение отозвалось новой вспышкой боли в ребрах. Мой мозг, привыкший к кожаному креслу кабинета и мягкому свету ламп, лихорадочно пытался выстроить логическую цепочку, но реальность была слишком грубой, слишком осязаемой, чтобы быть сном.

— Волков! Ты чего застыл, гнида? На выход, живо! — рявкнул надзиратель, чье лицо, красное от мороза и злости, казалось высеченным из куска сырого мяса. К его возгласу добавилась еще и боль, удара прикладом по спине, находящейся в его руках винтовки.

Пришлось быстро собраться с силами и подчиниться. Мышцы этого молодого тела, еще не знавшие комфорта, двигались с пугающей легкостью, словно сами знали, что нужно делать, хотя эта кажущаяся легкость и отдавалась всему телу, болью от недавний синяков, полученных в драке. Я выскочил на плац, где в сером утреннем свете выстроились десятки таких же серых, изможденных фигур. Я смотрел на них и видел не людей, а тени. В моей прошлой жизни я управлял сотнями сотрудников, умел читать людей по выражению глаз, по тому, как они держат плечи. Здесь же я видел только страх, прикрытый звериной настороженностью. И постоянное ожидание удара со стороны. Причем далеко не всегда этот удар приходил от конвоиров. Частенько от своих же зэка, решивших таким образом показать свою крутость, значимость, или же полезность.

Мороз был таким, что воздух казался стеклянным. Он колол легкие при каждом вдохе. Я поежился, натягивая на лицо тонкую, пропитанную потом робу. В голове всплывали обрывки Лехиных воспоминаний: вкус гнилой картошки, прелой, отдающей плесенью капусты, на пустом бульоне, который здесь в вывешенном на стене столовой меню, лицемерно назывался «Борщом на мясном бульоне». Это была не моя жизнь, но она стала моей тюрьмой.

Я стоял в строю, чувствуя, как внутри меня сталкиваются два сознания. Одно — пятидесятилетнего бизнесмена, привыкшего к стратегии, планированию и контролю. Другое — затравленного пацана, чья единственная цель была дожить до вечера и не получить заточку в бок. «Спокойно», — приказал я себе, чувствуя, как дрожат пальцы. — «Если ты начнешь паниковать, тебя сожрут заживо в первый же день». Осторожно, стараясь не привлекать внимание к своему любопытству аккуратно повернул голову в одну и другую сторону, осматриваясь вокруг.

Везде куда ни глянь, простиралась бесконечная, безмолвная тайга, зажатая в тиски якутской зимы. Даже окружающий зону забор, собранный из тонкого горбыля, оставшегося после обработки бревен, скорее создавал видимость забора, нежели действительно обрамлял тот клочок земли, где были возведены дощатые бараки, предназначенные для осужденных. Бежать отсюда, в якутскую тайгу, не было никакого смысла. Думаю, даже если солдатики, стоящие на вышках, раскиданных то тут, то там по периметру забора, и пропустят беглеца, убежать далеко просто не получится. Да и куда здесь бежать? Бесконечная тайга, заваленная снегом. Беглеца тут же завалит первая же встретившаяся рысь, подстережет росомаха, или медведь шатун, и даже не останется безучастным мой дальний тезка — волк. Это если часовой вдруг уснет на вышке, и пропустит мой побег. Я конечно ни в коем случае не откажусь от попытки, если появится такая возможность, но и срываться на рывок, не имея за душой, хотя бы каких-то запасов и оружия, тоже не стану.

Пока же придется терпеть и ждать. Ждать и надеяться, как говорил знаменитый Дантес — граф Монте-Кристо. Здесь действуют другие законы — законы силы, молчания и выживания. Я посмотрел на свои руки, сбитые, грязные, но сильные. В них была энергия, которой мне так не хватало в последние годы, когда сердце начало пошаливать, а одышка стала верным спутником. Я еще раз глубоко вдохнул морозный воздух, чувствуя, как он обжигает горло. Последние годы моей прошлой жизни, сейчас воспринимались мною лишь миражом, красивой картинкой, оставшейся в другом измерении. Теперь у меня есть только этот барак, этот срок и этот шанс, начать всё с нуля в том аду, который только можно было себе представить. Я сжал кулаки, чувствуя, как внутри, под слоем чужого страха, просыпается холодная, расчетливая ярость. Если судьба решила сыграть со мной в эту игру, значит, я буду играть по своим правилам. И первым делом я выживу. А потом, найду способ выбраться отсюда, даже если для этого придется перевернуть весь этот проклятый мир вверх дном.

Глава 2

2

Первый рабочий день в этом теле, стал для меня уроком анатомии ада. Мы валили лес. Топор в руках Алексея казался продолжением его жилистых, но слабых рук, но для меня, давно отвыкшего от физического труда, это орудие было пыточным инструментом. Каждое движение отдавалось в ребрах, которые, судя по всему, были сломаны или сильно ушиблены в той самой драке. Это мне еще повезло, что в руках оказался топор, кто-то из зэка занимался тем, что валили стволы, елозя по ним изрядно затупленными lдвуручными пилами. Другие осужденные служили тягловой силой, впрягаясь по нескольку человек в срубленные стволы деревьев и перетаскивая их в сторону. При этом над каждой такой бригадой стоял человек, всячески подгоняющий их, не давая даже перевести дух.

Я работал, стиснув зубы, стараясь не выделяться. Мой мозг, натренированный десятилетиями управления активами, начал анализировать обстановку. Здесь, в лагере, действовала своя экономика, примитивная, жестокая, но подчиняющаяся тем же законам спроса и предложения, что и на бирже Ново-Архангельска. Еда была валютой, информация капиталом, а физическая сила, лишь инструментом, который быстро обесценивается, если за ним не стоит холодный расчет.

К обеду я уже понимал: Алексей Волков был «шестеркой», мальчиком на побегушках, которого использовали все, кому не лень. Его память, всплывающая обрывками, подкидывала мне имена: «Крот», «Рябой», «Валет». Я видел их лица, оскаленные, грязные, полные животной злобы. Они смотрели на меня не как на человека, а как на вошь, и были готовы раздавить при первом удобном случае.

— Эй, Волчок, — прохрипел кто-то за спиной, когда мы делали короткий перекур у поваленного кедра. — Ты чего сегодня такой тихий? Или в штаны наложил после вчерашнего?

Я медленно повернулся. Это был Рябой — верзила с лицом, изрытым оспой, который, судя по воспоминаниям Алексея, вчера и сломал ему ребра. В моей прошлой жизни я бы уволил такого сотрудника не задумываясь. Здесь же я был один на один с хищником. Я посмотрел ему прямо в глаза. Не с тем испугом, который был свойственен Алексею, а с той ледяной, отстраненной уверенностью, которую я выработал за годы жестких переговоров. Я не стал оправдываться или съеживаться. Я просто молчал, изучая его, как изучают неэффективный актив, подлежащий ликвидации.

— Ты что, ослеп, гнида? — Рябой сделал шаг вперед, занося руку для удара.

В этот момент я понял: если я отступлю сейчас, я умру. Не сегодня, так завтра. В этом мире уважают только силу, но еще больше непредсказуемость. Краем зрения заметил выступающую из ствола ветку, лежащее на ней бревно, и как бы невзначай наступил на бревно отшатываясь в сторону, и пригибая ветку к земле. Рябой, почувствовав мой страх, тут же сделал шаг вперед, оказавшись над ней и расставив ноги для лучшей опоры, делая очередной замах. Когда его кулак уже начал движение, я отшатнулся в сторону сходя с прижатого к снежному насту бревна, ненароком откатывая его в сторону и оно повинуясь моему джвижению, освободило ветку, которая распрямляясь, как лук с отпущенной тетивой, хлестко ударила моего противника в промежность, заставляя того на мгновение замереть на месте, тут же схватиться за причинное место, и почти беззвучно рухнуть на снег. Рябой еще раскрывал рот, как снулая рыба, пытаясь что-то сказать или закричать, но похоже удар оказался настолько силен, что ему перехватило дыхание, а мгновением позже, я заметил, как его ладони окрашиваются кровью, сочащейся из штанов, а сам Рябой, млеет прямо на моих глазах уплывая в небытие.