Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты - Рубанова Наталья Федоровна - Страница 90

Своё ли у Джереми время?.. И где все эти возлюбленные — да и были ль они?.. Джереми не Циолковский, куда работам Джереми до «Аэроплана или птицеподобной авиационной машины»[182]! Но главное в другом: как посметь хотя б намекнуть N о нежнейшем своём чувстве, как превозмочь животный страх быть отверженным, отторгнутым навсегда?.. Вдруг N станет неприятно… неприятно узнать «страшную правду», вдруг N оскорбит «тайна исповеди»?.. Сейчас, п о к а, они могут считаться друзьями — друзьями, ну или почти: деловые приятельства, от которых все эти выставочные проекты и презентации, потенциально возможные совместные планы, etc. — всё лучше, чем ничего… И тогда Джереми понимает: нужно сделать N предложение. Предложение, от которого N не сможет отказаться — только-то и всего: «Деус-Деус, кто б Ты ни был — впрочем, даже если Тебя и не существует, пошли мне мысль!.. Просто вставь её. Вставь мне в голову, вставь, как кол, чёрт возьми, и теши́, теши́!..»

Следующий приезд, в самом конце прошлого века, Джереми помнит плохо: снова Невский, снова Дворцовая, снова Малая и Большая Морские, снова Мойка, снова Фонтанка, снова Лиговский и Кронверкский, снова Эрмитаж, снова Львиный, Поцелуев да Аничков мосты, впервые — Фонтанный дом, впервые — дацан: всё как в тумане, три дня на всё про всё: гостиница «Наука», магазинчик на Миллионной, ледяной ветер, промокшие ноги, жестокий грипп, уложивший на две недели в койку «третьего Рима», а был ли мальчик?.. Кто Джереми на самом деле, если взять — да и вычеркнуть гендер, любовь моя?.. «Как знать», — молчишь ты, а я развожу мосты бутафорскими крыльями: что остаётся, коли кривое не может сделаться прямым, и чего нет, того нельзя считать!..

Ну а сейчас тик-так, четырёхкамерное, смотри — не схлопнись, что красавица-панночка: приехать в Питер и не позвонить, не посметь и намекнуть на своё — тут вот, в городе на Неве — присутствие, на этот свой спонтанный — ноябрь, распутица, темны́нь-темнота (словечко из детства), — марш-бросок: впрочем, на piano марш-бросок-то… Не задеть и легчайшим дуновением порыва сердечного, не открыться тотчас, не проболтаться ненароком, что с той самой треклятой осени, когда повстречались у башни, повстречались среди треклятых чужих, повстречались по чужим треклятым делам, не думать об N у Джереми так и не вышло… Цветные сны, в которых N то притягивает, то отталкивает Джереми, провоцируют высоковольтное сердцебиение. Руки подрагивают, кончики пальцев леденеют, а ладони становятся — вмиг — влажными. Лихорадит ли, моросит ль?.. Любовный грипп, картина маслом: «и что теперь делать с ней?» — «жениться вам, барин, пора!» Мыслеформа неоперабельна, пациент скорее мёртв — или встанет?.. — «вскрытие покажет», любовь моя! Вернёмся в прошлое.

В начале двадцать первого Джереми едет в Питер с Р., едет спонтанно, и это славно: ехать в Питер спонтанно — просто забрести на Ленинградский да и купить билет на ночной, чтобы мечтать под стук колёс о том, как они завтра… … … И завтра наступает, завтра наступает сегодня, и они останавливаются у друзей в огромном доме на Петроградке — в доме, из которого увели в конце 30-х не только учёного, чья фамилия ды́бится на пыльной мемориальной доске: тогда-то Джереми и берёт Р. за руку, тогда-то Джереми и рассказывает о том, что питерский прадед его был расстрелян — «погиб при случайных обстоятельствах», как бесстыдно солжёт извещение, и тут же выпадет из рук красотки-прабабки… Но Р. молчит, Р. не хочет говорить об этом, Р. нет особого дела до семейной истории Джереми — впрочем, расстанутся они лишь годы спустя, и вот тогда Джереми облегчённо выдохнет, и вот тогда скажет себе: да никогда больше!..

Но сейчас, сейчас-то вот… Нет, нет, это невозможно, Джереми мотает головой, Джереми косится на зеркало, Джереми вспоминает о вовсе не нежном своём возрасте, а потому нет — и ещё раз нет: никогда Джереми не сможет приблизиться к N, никогда не даст N повода презирать Джереми за ненужность — по сути, это ведь и есть самый страшный страх, адский страх, рептильный страх: собственная отверженность, прямое огнестрельное… Что делать? N живёт в лучшем городе мира, а Джереми … ну что — Джереми?.. Прокру́стится известно в каком «Риме», даже машины-то нет теперь — после аварии, когда собственное тело было обнаружено на смятом бампере (декор: люди в белом и люди в чёрном, сирены, толпа зевак), сесть за руль оказалось немыслимым, невозможным — так и пошла алая mazda прахом… Впрочем, при чём тут алая mazda — не потому ль, что авто N, на котором едут они до Лиговки, кажется Джереми столь же совершенным, что и N за рулём?..

Главное не оборачиваться, не смотреть: не смотреть, не отрываясь, на N.

Ну а потом — «рабочие визиты». Командировки. Выставки. Встречи «с нужными людьми». Круговерть питерских улочек и рестораций. Офисные центры. Отели. Тот самый, с юности любимый, вокзал. Книга Екклесиаста под стук колёс… фуэта фуэт, любовь моя! Где ты сейчас? Подай же знак! Только не торопись языком твоим и сердце твоё да не спешит произнести слово; слова твои да будут немноги.

«Так ты не по делам здесь?..» — вскидывает голову N, в зрачках удивление. — «Нет-нет, я просто… — Джереми осекается, — я просто всё чаще думаю о том, что могу перебраться в Питер… я ведь знаю о «третьем Риме» всё — всё, ну или почти… понимаешь? Нет никакой новизны…» — «Питер тебя не спасёт, не спасёт, — повторяет N, глядя в стол. — Дело в самой территории. Но есть ли большой смысл покидать даже эту? Я-то знаю — нигде не лучше! Я на самом деле знаю, о чём говорю, поверь…» — но Джереми не верит, Джереми смотрит на N как на картину, Джереми хочет запомнить — вместе и по-отдельности — изгиб бровей, линию рта, еле заметное свечение эфирного тела над плотным: молодым, недосягаемым, святым.

Несколько лет назад Джереми снова оказывается в Санкт-Петербурге: отношения с М. стремительно трещат по швам, они пытаются склеить их майскими holliday, но тщетно. Град Петров не спасает от того, что называется расставание, Град Петров лишь усиливает отчуждённость: «…красив, как мёртвая панночка», ну да, так и есть, — Джереми обольщается, что никогда, никогда больше не доверится ни одному человеку: а что если патологическая лживость — диагноз не только М.? Ни одному слову М. нельзя верить — М. живёт лишь в придуманном мире, всего остального просто не существует: да, так тоже бывает, но что теперь с того!..

Ну а сейчас (смотри же, любовь моя, смотри: здесь и сейчас!) Джереми фотографирует стул и чашку, — пустой стул, ещё хранящий тепло N, и пустую чашку, на которой остались отпечатки губ N, — и выходит, сгорбившись, на улицу: «Ветер ноября, сдуешь ли наваждение с четырёхкамерного, вывернешь ли наизнанку сплетение солнечное?.. — шепчет Джереми. — Что-что́ ты там про places of interest, что-что́ несёшь ты, а?..»

А ветер ноября несёт, несёт ещё и ещё громче, а соло альт-саксофона, летящее из кафе, заглушается громкоговорителем: «Дорогие петербуржцы и гости нашего города!..» — да только Джереми отмахивается: нужно ли теперь хоть что-то из этого, если N нет рядом?.. «И двор с домиком Карлсона, и дом-утюг на Фонтанке не нужны? — не унимается ветер ноября. — И двор духов, и ангел в Измайловском, и Семимостье, и мечеть, и «Подписные издания»? И даже рюмочная на 1-й линии Васильевского, чёрт её дери, не нужна? Ручаешься?.. Лучше тебе не обещать, нежели обещать и не исполнить!..»

Как случается, что за четыре часа, проведённых в кафе, Джереми рассказывает N чуть ли не обо всей жизни?.. Вскользь, по касательной, точечно, — но в целом же всё понятно, так ведь?.. N умеет слушать, равно как с расчётливостью хирурга умеет вырезать скальпелем больные места. Сколько ж их, больных мест, у Джереми? О майн готт… Джереми хватается за голову — впору рыдать, любовь моя! Зачем N жизнь Джереми, что в ней особенного?.. Что «невероятного» Джереми может сделать для N? И где то самое предложение, от которого N не в силах отказаться?..