Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты - Рубанова Наталья Федоровна - Страница 81

Яковлев бил врага истово, от души, порой с яростным наслаждением (он, бедняга, ещё не понимал, что битва эта будет длиться вечно, только лишь перейдёт с физического плана на ментальный), — а врагом считался каждый, посягнувший на его свободу. Точнее — то, что Яковлев под ней подразумевал: неприкосновенность его тела и личных вещей, а также вольнодумство — именно потому и оказывался неизбежно в меньшинстве. Всё это представлялось человечкам, которые были парализованы страхом перед наказанием Стада, возмутительным — на бессознательном пока ещё уровне: как так? не юлит, не «стучит», не боится, девчонок за косы не дерёт, после уроков сразу за угол — только его и видели: ВИНОВЕН! Особенно жестокими были сражения — публичная демонстрация беспредела — с пионеришкой по фамилии Крюков. Коренастый, с квадратной головогрудью, он имел железную хватку и вцеплялся в противника подобно бойцовскому псу, готовому драться насмерть. Кровь из носа шла у обоих постоянно, синяки цвели пышным цветом — не обошлось, разумеется, и без сломанных конечностей. Яковлев долго ходил с перевязанной левой рукой и очень сожалел, что, в отличие от Крюкова, у которого оказалась сломана правая, ему порвали не «рабочую» — тогда можно было бы не делать уроки.

«Шрамы украшают мужчину!» — не очень-то искренне утешал отец ахающую мать, когда та в очередной раз заламывала руки и трафаретно причитала: «Ну в кого ты такой уродился! Все люди как люди, а ты… Вон у Семёновых парень — ангел, ангел же! Ну, чего опять не поделили?..» — «Достоинство», — очень серьёзно и очень тихо ответил однажды Яковлев, и мать, впервые в жизни посмотрев на кровиночку с неподдельным изумлением, не свойственным стандартной живородящей самке, больше ни о чём не спрашивала и пятаков медных к шишкам не прикладывала: сам, пусть сам разбирается, коли шибко умный — он, собственно, был только за.

Родители развелись, когда Яковлеву исполнилось тринадцать, через день после его дня рождения, пятого ноября (компенсация «морального ущерба» — долгожданный, всеми кривдами выпрошенный-таки фотоаппарат). «Ну вот ты и вырос. Больше уж из-за тебя мне э т о г о терпеть не придётся», — выдохнула нервно мать, давным-давно называвшая отца не иначе как э т о т, и, быстренько прошлёпав в ванную (старые тапочки, Яковлев разглядел их будто впервые, очень старые, тусклые), надолго там заперлась. Сквозь шум воды слышны были её с трудом сдерживаемые рыдания, однако острой жалости Яковлев в тот момент не испытал — хорошенькое дельце: оказывается, п р е д к и (новое слово в его лексиконе) терпели друг друга столько лет из-за него… Как будто он их об этом просил! Нет-нет, меньше всего он хотел связывать их собой… навязывать себя вообще кому бы то ни было… Если же следовать «логике» взрослых, получалось, что он, он, и только он один кругом виноват!.. Виноват уже потому (это, разумеется, не проговаривалось, потому как никогда не осмысливалось в полной мере ни отцом, ни матерью — «простые люди», «домработапрограммавремя», не до глупостей!), что родился, что якобы в ы б р а л их — эту чужую незаметную женщину и такого же чужого скучного мужчину для того, чтобы отработать собственные кармические должки… Каким-то шестым чувством Яковлев улавливал во всём этом страшный подвох — да что значит «из-за него»? Кто так решил? Почему его обвиняют в том, о чём он даже не помышлял? За что косвенно — это особенно больно — наказывают, искусственно навязывая чувство вины? Страшный, на самом-то деле, грешок, «незнание законов не освобождает от ответственности…» — но о том ему расскажут позже, гораздо позже.

Яковлев долго разглядывал в тот вечер узоры на мутноватых стёклах захламлённой лоджии (зима была ранняя — и на редкость лютая), однако линии не торопились показаться, как обычно бывало, хоть сколько-нибудь «волшебными» — нет-нет, они напоминали, скорее, невыносимо реальную «решёточку» каких-нибудь мирзачульских дынь, которыми его перекормили однажды в детстве (из лучших, разумеется, побуждений) — его рвало, в глазах темнело… tut i skazke konez: на утвердительный вопрос отца «Ты же остаешься с н е й?», Яковлев мотнул головой и уставился в пол: «Поеду к деду с бабой» — родители долго уговаривали его не дурить, а когда, после нескончаемых препирательств Яковлев сказал, что не хочет «оставаться с людьми, которые всю жизнь ему и себе врали», неловко переглянулись и отстали.

Так он оказался в Ясеневе: край света, конечно, до школки на Космонавтов почти полтора часа, до ДК, где он тренируется, — час пятнадцать, зато какой парк рядом! Яковлев любил бродить там с новеньким фотоаппаратом — иногда ему начинало казаться, будто мир реален лишь в объективе, а то, что вне «глазка» — фикция, игра, обман зрения: да так оно, наверное, и было. Дед с бабой встретили кровиночку не чтоб нерадостно, но без особого энтузиазма: на старости лет они, освободившись от детей (долго же пришлось ждать, пока те вырастут!), наконец-то поняли, что такое жить д л я с е б я — да и вообще кое-что поняли. Дед, оттрубивший полжизни в точке, которой нет места на карте («почтовый ящик»), ежедневно радовался, как ребёнок, отсутствию з в о н к а. Бабушка же, лет сорок честно боровшаяся с гнилью чужих зубов, умиротворённо разводила цветы, неподвластные кариесу. Они занимали всю её комнату (бегонии, фиалки… как назывались остальные, Яковлев не запомнил) и полкухни (алоэ, глоттифиллумы, седум — в общем, одни суккуленты да кактусы), на которой и выделили Яковлеву спальное место — освобождать большую комнату (как называла её по-рязански бабушка — «зал») никто не собирался, да он и не просил.

Вскоре его перевели в новую школу — поближе к улице Паустовского: ребята встретили новенького настороженно, но в целом неплохо, а узнав, что тот занимается самбо, з а у в а ж а л и: это, на самом деле, не слишком обрадовало Яковлева — а ну не будь у него с и л ы, что тогда, камнями бы забили?.. Уже тогда задумывался он о «несправедливости мироустройства», о том, что лишь «физическое преимущество» и «власть» — Яковлев ещё не понимал, над чем именно — дают человеку неоспоримое п р е в о с х о д с т в о, позволяя чувствовать себя в безопасности и манипулировать другими.

Долгое время он привычно ожидал от окружающих какого-либо подвоха, «ножа в спину» — однако ни того ни другого, как ни странно, не последовало, и он внутренне успокоился, словно бы оттаяв, хотя и не сразу. Особенно же удивили его педагогини — вкусно пахнущие, хорошо одетые, улыбчивые (поначалу он даже щипал себя за руку, пытаясь удостовериться, не снятся ли ему эти феи) и, как ни странно, одноклассницы, явно заинтересовавшиеся Фотографом — кличку эту Яковлев получил в первый же день, щёлкнув своим «ЛОМО» здание школы. Что сказать? Она пришлась по душе.

После уроков Яковлев сбегал обычно в парк, к прудам — подолгу примеривался-прицеливался к каждому кадру, пытаясь поймать нечто неуловимое: то, что до него, как он думал, никто не видел. Поиски сюжетов затягивали. Фотоаппарат стал продолжением не столько руки, сколько самого пульса, биения сердцевины его жизни, в которой, будто в капле воды, отражался целый мир — не важно, находилась ли в объективе Церковь Петра и Павла, Лысая гора или самые обыкновенные, но «обыкновенные» лишь на первый взгляд, ясеневские деревья. Что огорчало, так это деньги — плёнка, растворители, все эти «причиндалы», как говорила бабушка, стоили если не слишком дорого, то и недёшево. Яковлев, мечтая поскорее вырасти, непременно представлял себя б о г а т ы м — тогда, он понимал, можно будет не думать о количестве кадров. Да много о чём не думать!

Как-то, вернувшись из школы раньше обычного, он услышал доносящееся с кухни ворчанье: «…один увеличитель сколько стоит… никаких алиментов не хватит… а ведь ещё есть надо… ест-то, поди, не раз в день…» — не долго думая, Яковлев хлопнул дверью и, не став дожидаться лифта, быстро-быстро сбежал вниз по лестнице. Знал он только одно — оставаться с р о д н ы м и, попрекающими тебя к у с к о м, омерзительно. Вернуться к родителям? Но кто такие «родители»? Мужчина и женщина, обманывавшие его много лет?.. Люди, которые «жили для него», хотя их об этом никто не просил?.. А может, стоило попробовать жить для себя — глядишь, веселей вышло б?.. Яковлев едва не плакал — деваться было действительно некуда: в парке-то не проживешь, даже если раз-другой переночуешь и жив останешься: зима!.. Вот оно, несовершенство тела — сжимай кулаки, не сжимай, всё едино: придумать-то ничего нельзя, ничегошеньки! Он «ещё маленький» и у него нет «самого главного»: д е н е г. «Есть ли на свете что-то более унизительное, нежели зависимость?» — спросил он сам себя и, нащупав спасительную соломинку, схватился за фотоаппарат: на миг отпустило… Да, его Друг был и впрямь хорош — а главное, безупречен в своём молчании: Яковлев старался не думать, сколько тот стоит и сколько ему, Яковлеву, предстоит ещё перетерпеть, чтобы снимать то, что он хочет — когда хочет и сколько хочет.