Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты - Рубанова Наталья Федоровна - Страница 76

«…летишь, летишь себе над асфальтом, не думая даже — бессмысленно! как звук, как краска, как фонема — уворачиваться от залихватских потоков воды, обрушивающихся аккурат на темечко: но в том-то всё и дело, что головы нет, голова не нужна, голова вообще не имеет значения… ливень тем временем припускает; вода доходит до щиколоток, до колен, дао смыло — пожалуй, теперь лишь вплавь, вплавь, смотрите-ка, как романтично, особенно на фоне грозы, пронзающей обложенное нёбо неба…» — он откинулся на спинку вертящегося стула, зажмурился: имеет ли хоть что-то значение? А? Не слышна-а! «…и вишен спелых сладостный агат»[122], ну да, ну да… Он-то нёс Ирме — всего ничего — корзинку черешни. Больше всего ему нравилось наблюдать за тем, как избавляется она от косточек: отстранённо, будто те не имеют к ней никакого отношения, будто они стали тем, что есть, без её, Ирминых, надкусываний мякоти, их обнимающей — без её то есть, Ирминых, аритмичных всасываний алой полоскою рта розово-красной плоти плода: бешено, бешено эротично — эротично именно потому, что та́к вот, на первый взгляд, да и на второй тоже, «сухо»; но он-то знает…

Ягоды, смешавшиеся с громадными градинами (и ими же, разумеется, «убитые»), превратились в престранное месиво, походящее, вероятно, на молоко с кровью, кабы автор его когда-нибудь видел — можно, впрочем, п р е д с т а в и т ь; да всё что угодно можно представить — вот он и п р е д с т а в л я е т. Сцеженное грудное молоко с жертвенной кровью самой красивой девушки майя — пожалуй, лишь подобная фантазия и могла выбросить его в те края: другой конец географии, город-синкопа в городе-государстве — и вот уж жрица Того Самого Храма привычно заносит над свингующим сердцем его тесак (штучная работа, эксклюзив, материал — верхушка айсберга). «Этот ливень… Забудешь ли ливень-то?..» — самоцитата: сам написал — сам себя и цитируй. Да энергичней, энергичней! Искусство — в массы.

Твоя страна — Те о д о р и я, сказал он ей однажды. Почему не Ирмия? Она смеялась, эмаль её зубов отливала голубым светом; он помнит, где это у него записано — с некоторых пор он ведёт виртуальную «книгу учёта»: во сне, во сне.

Ирма же, колдунья, знает он точно, снови́дит из матки.

«Возможно, этот самый ливень и размыл окончательно и без того еле видимую тропинку его тайного, еле теплящегося уже, впрочем, желания — желания обладания Теодорией. Её границы были хорошо, очень хорошо укреплены, у каждой бойницы сидел лучник, а ворота замка если ненадолго и открывались, то затем лишь, чтобы хозяйку не упрекнули в подозрительном затворничестве…» — странно, странно, думал он, перечитывая написанное, и всё было, конечно же, «не так»; сами буквы, как ему казалось, решили укоротить — кастрировать? а можно ли душу-то? л е г к о, Брут! — его пыл (пыл, горько усмехнулся он, п ы л!!).

Он посмотрел в потолок (нельзя же только в стену) — ну да, ну да, всё та же трещина, да и куда б ей деться? а вы что изволили-с, господин райтер, не севрюжины ль с хреном, а то, может, и ананасов с шампанским?.. Не далее как вчера, кстати (почему «кстати», когда некстати?..), старый литературный приятель обвинил его в в о р о в с т в е, оно же «заимствование», чужих слов и идей, ну не смешно ли? Тридцать три буквы, все возможные комбинации которых «заточены» кем-то другим задолго до его рождения, на самом деле в и т а ю т в в о з д у х е: он голову даёт на отсечение, го-ло-ву — ведь они, комбинации эти, коды которых научился шифровать он не сказать чтоб очень давно, представляют собой самый обыкновенный sale, 2×2: ну да, распродажу, кто не успел — тот опоздал, и нечего, нечего ему говорить, будто «эгретка» появилось в его тексте сразу же после прочтения текста ***; a i g r e t t e, бог мой, а ведь Ирме Р. она пошла бы…

И вот он уж видит её, с торчащим на шляпке «султаном» — с и р е н е в у ю, с фиолетовыми глазами, Ирму, одетую во что-то невероятно узкое (как она дышит? корсет — дьявольское изобретение!), всю в аметистах, с шёлковым веером на сандаловой ручке, инкрустированной костью и серебром. «Счастлив вас видеть!» — «Джордж, бесценный Джордж!..» (почему Джордж?) — экипаж увозит, у-во-зит, у в о з и т их от постылого местечка, называемого блаженными «семейным очагом»: его wife (Frau, femme, moglie, esposa…) — амбициозная истеричка, её husband (Gatte, mari, marito, marido) — импотент и зануда. «Осторожней при входе в чужую матрицу, следующая станция — “Горизонт”» — надпись на небе, белым по чёрному: клавиши, клавиши, кругом одни клавиши! «Ирма, что Вы сегодня исполните?» — Ирма кладёт веер на круглый, предназначенный для спиритических сеансов, столик, снимает шляпку, затем освобождается от узкого, мешающего дышать — да так, в чулках и подвязках, садится к роялю. «А что Вы хотели бы услышать, бесценный Джордж? Что бы Вы хотели?..» (почему Джордж?) — её плечи трясутся… она, кажется, плачет — или всё-таки смеётся?.. Успокаивать себе дороже, впрочем — разве можно понять, что на уме у дамы? «Пусть будет “Девушка с волосами цвета льна”», — говорит он.

Дебюсси, Дебюсси: считать Ирму Р., сновидящую из матки, просто прелюдией Дебюсси.

Нет-нет, ворованный воздух — это совсем не то, о чём «принято» говорить в тех самых кругах… (далее неразборч.); ворованный воздух — это гордый теодорийский замок (ударение по вкусу), перед воротами которого — ров с ядовитыми змеями, а за воротами — розы, розы, самые настоящие, королевские: бордовые и чёрные, алые и белые, розовые и жёлтые — с запахом и без, с шипами и беззащитные, говорящие и немые: Ирма Р. не считает их, к счастью, «банальными». У Ирмы Р. вообще неладно со счётом, она сбилась.

«Когда они ещё встречались — ну то есть когда всё было не как нынче, то есть когда он ещё “оборачивался” (в прямом смысле становился оборотнем — нужны ли кавычки? — то есть мальчишкой), когда мчался на свидания…» — он закурил и, перечитав, удалил едва начавший дышать абзац. Слишком много «когда» — плохо; оборотень, может, и сойдёт, но в целом это что-то чуждое — он-то, на самом деле, ни о каком оборотничестве и не помышлял, а то, что мчался на свидания… (нет-нет, штамп, расхожий штамп: «мчался на свидания», эк, куда его на старости-то лет занесло… «на старости лет» тоже, впрочем, расхожий штамп). Да не мчался он особо-то, шёл да шёл себе… Ирма Р. никогда не приходила вовремя, он тоже — так и ждали друг друга по очереди, редко, но метко: чудо навылет… — интересно, может ли он без зазрения совести («без зазрения совести» — штамп) использовать в романе это вот «чудо навылет», его ли это фраза — или приобретённая на сэйле ворованного воздуха? Он не помнит, ей-богу, не помнит. Он оставляет, просто оставляет. Он так чувствует.

Итак, чудо навылет. Итак, cor, его полый мышечный орган, нагнетающий кровь в артерии и принимающий кровь венозную, действительно, как он вскоре почуял, находится в грудной полости, и вся четырёхкамерность этого самого cor’a (не от треклятых ли четырёх стен, чтоб каждую камеру обскура сердешного-то — к стенке?..), разделённая на две части, все его «рабочие моменты» — систола-диастола и пр. и пр. — созданы для того лишь, чтоб довести до гильотинного блеска тот самый невидимый («О, невидимые миру слёзы!») автоматизм, который всё ещё ворует тебя у снов, хотя, казалось бы, л и б р е т т о давно прочитано… Сделай кардиограмму, сказала Ирма Р., сновидящая из матки, да-да, и хватит, хватит меня мучить, в конце концов, я ничего никому не обещала, ни-че-го… И тут же: прости, я не нарочно.

Сейчас он вспоминает это с усмешкой, да, с усмешкой. Теперь он просто ничего не хочет: даже заканчивать вполне сносный роман — да и сколько можно? зачем? кому? Для себя уже неинтересно, для других — тем более; детей у него нет, подруги, так скажем, пошли на естественную убыль (возраст, о котором лучше молчать), а Ирма Р. — …ну да б-г с ней. Он всерьёз подумывает о переводах — впрочем, его французский… «Пардон за мой француссский, каанешна… Но вот ты… ты чё, а-а? ты чё пишешь, я те грю? Сцука учёная, ты чё, в натуре, падла, пишешь? Ты пшы, как я Маньку драл да как Манька моя орала — а то, чмо, чё пишешь-та? ты чё, бля? о. уел?!..»