Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты - Рубанова Наталья Федоровна - Страница 70

В десять оказались в Луксоре. Шумная толпа арабов едва не закружила Алевтину, отбившуюся от группы. Гид — Гамаль — вернулся за ней и, улыбнувшись, погрозил пальцем: «Русский, не отставай!» Перед Карнакским храмом он снова улыбнулся и затянул привычное: «Нивазможна асматреть Карнак за адин расс… культ Амона… тысячья пятьсот льетт… состоит из трьёх чьястей: Храма Менту, Храма Мут и Храма Амона…» — забавно, но Алевтине вдруг небезразлична стала мёртвая история: она ловила каждое слово Гамаля и послушно поворачивала голову в нужную сторону: «А тьеперь пасматрити налева…»

И она посмотрела налево, Алевтина.

После Музея папируса (жуткий, жуткий ватер-клозет!) она глаз не спускала с Гамаля и, когда русиш-их-групп привезли в ресторанчик, села с ним за один стол. После обеда была переправа через Нил и что-то ещё, Алевтина не помнит: как пишут в дамских романах, смуглая кожа, волнистые волосы и тёмно-карие глаза Гамаля заслонили и Город Мёртвых, и пространство живых. «Да что с тобой? Крыша поехала?» — пытала сестрица. «Поехала…» — процедила Алевтина и повернулась к Гамалю: «Где ты учился русскому?» — «В Каире. Русский — очьень сложно! Столька падьежей…» — «Каир далеко?» — «Да, от Луксор симьсот с лишним киламетров. А да Масквы ищё дальше» — «Я живу в Крыму, это Украина, а не Россия… Москва в другом месте!» — «С Крыма, с Украины? Не с Маасквы? Ты крьасивый… У тибья таккой бьелый кожа…» — «Приезжай в Хургаду! Мы с сестрой живем в “Синдбаде”» — «Ты будишь смиятца — но я послезавтра ехать в Хургада работать… здесь, в Луксор, последний день. А в Хургада у меня родственники. Я найду тибья! Сколько дней вьи будьете в горот?..»

И он нашёл её, и она светилась от счастья, и они ели в «Фельфелле» гадов морских и смеялись, а ночью он целовал её всю-всю, и пальцы ног — особенно долго: «Если араб полюбит…» — многозначительно говорила Алевтина сестре, а та ужасалась: «Но ты же не бросишь ради него своих? Не бросишь? А как же Ариша? Ты подумала о дочери? А Борис?..» Алевтина ничего не говорила и нервно считала дни, оставшиеся до отлёта в Симф.

В декабре она снова летела в Хургаду, придумав для домашних «депрессию» и уложив Бориса на лопатки непреложностью «Мне. Нужно. Побыть. Одной. Там».

Гамаль встречал её в аэропорту и называл египетской розой. На катере, нёсшем их в Эль-Гуну, она говорила себе, что впервые в жизни влюбилась вот так, и «Венеция в песках» — всего лишь предлог, ещё одна уловка, для того чтобы насладиться тем, как играет ветер волосами Гамаля — или как гудит воздух в пустой её голове? Алевтина не узнавала, не понимала себя — и самым неожиданным для неё стало то, что ради Гамаля она уже готова была выбросить из жизни не только Бориса, но и маленькое существо с вьющимися льняными волосами — такими же, как у нееё… Если бы Алевтина знала, кто такой Дебюсси, то непременно вспомнила небезызвестную прелюдию, но девушка с волосами цвета льна, увы, фальшивила.

Две недели пролетели как миг, ну а в Симфе ничто не могло отвлечь Алевтину от мыслей о Гамале: ни чудо-ребёнок, ни муж.

Но нельзя же всю жизнь терпеть! Терпетьтерпеть-терпеть — и потом сразу, цитатненько так, потихонечку умереть? И Алевтина решилась. Здесь, в Египте, у неё не было никакого прошлого. Гамаль, ошалевший, переминался с ноги на ногу: «Я льюблю тьебя, роза, я не думал, что ты прьавда сможьешь… у тьебя там дочь… Я нье вьерил… Я скоро летьеть в Амьерика… на польгода… у менья контракт…» — «В Америку? Контракт? Полгода?»

Через две недели, подыскав ей квартирку — маленькую скворечню с видом на мусорный бак — Гамаль уже летел над Атлантикой в обманчивый, ничего никому не обещающий чужой город: настоящий египтянин долго объяснял, но Алевтина так и не поняла, зачем.

Пути назад не предполагалось — к тому же, надо было элементарно выживать, а открытая рана и не думала затягиваться. «Самое страшное зло на свете — ложь, она страшнее и злее любой безумной любви», — писала Алевтина сестрице, но та не отвечала.

А что местным до её ран? Каждый местный видит в ней белую женщину; каждый местный тянет её в постель. Алевтина работает сначала в Macdonalds’e, но быстро увольняется, не выдержав жёсткого напора темнокожих ребят. Не зная, куда податься, она знакомится с некрасивой, стриженой под ежа, девицей-нарциссом из Питера, — та устраивает её в турагентство на своё место, где Алевтина держится неделю, а потом еле уносит ноги: «Ты украла семь тысяч фунтов! — кричит директор. — Ты не получишь ничего, ни-че-го, никаких выплат, русская дрянь!» Девица-нарцисс разводит руками: «Я пишу новый роман… мне нужны живые истории! Твоя подходит…»

Пространство, в котором мы оказываемся, имитирует восточный шатёр. Девчонка лет двадцати пяти повязывает туристам «арафатки», которые мы упорно называем я́серками, так, чтобы при поездке на квадроцикле песок не попал в лицо. «Меня зовут Алевтина, я буду вашим гидом», — говорит девчонка. «Очень приятно, — киваю, — Макс». Марину в это время снимают с верблюда («Бедняга раз двести в день встаёт на колени перед тупыми туристами… и ты туда же?» — так и не отговорил), а вскоре подвозят ямаховские полуавтоматы. Сцепление на том гениальном приспособлении выжимать не надо, а передачи переключаются вверх-вниз левой ногой. Можно сразу нажать на пятую передачу, да так на ней и ехать: даже если сбросить газ и остановиться, мотор не заглохнет. Как говорили в местном агентстве, «управлять такой тачанкой может даже ваш малыш!» Малыш наш, впрочем, в долгоиграющем проекте, ну а управление только «газ-тормоз» — сущий кошмар: машину легче водить! «Сущий кошмар, — вторит Марина, — особенно сзади, когда тебя трясёт, и ты вспоминаешь, что не успел составить завещание».

Ок, мы берём хвалёные квадроциклы, но в последний момент Марина пугается вести сама и подсаживается к Алевтине, посчитав, что ехать до поселения бедуинов, которых нам обещали показать живыми, с девушкой, возможно, не так страшно (зная мою страсть к гонкам, мой квадроцикл Марина отвергает). Увы, она жестоко просчитывается: Алевтина гонит «тачанку для малыша» так, что несколько раз обе дамы едва не вылетают в пески Сахары. «Эй, я убью тебя, поняла? Медленней давай! Чего гонишь!» — но Алевтина только смеётся: «Да ты что! Это адреналин! Мне потом люди спасибо говорят!» — «Я тебе такое спасибо устрою, когда доедем! — кричит Марина, ещё сильнее вжимаясь плоским животом в её спину. — Я жить хочу!» Алевтину, то обгоняющую, то отстающую от группы, это только распаляет: она гонит ещё быстрей… «Ты что, каждый день так?» — тяжело выдыхает Марина, еле переводя дух, когда Алевтина, устав, начинает ехать чуть медленней: наконец-то можно рассмотреть пустыню. — «Да. Полгода. Я разбиться хочу, понимаешь? Аришу мне семья не отдаст, ну а Гамаль, наверное, вырастил на другом конце света целый сад египетских роз… Америка-Америка!»

Через полчаса Марина сходит с квадроцикла, а потом долго смотрит на девчонку, рассказывающую туристам о бедуинском поселении: «Перед вами колодец: двадцать пять метров в глубину… По краям, вниз по спирали, идут ступеньки: выкопаны вручную… А вот жилище бедуинов… С этими можете сфотографироваться… Ещё есть аптека… все эти травы можно купить…»

«Она говорит одно и то же каждый день в течение шести месяцев, — ужасается Марина. — И ни разу не была на море! На прачечную уходит очень много: кругом один песок… Работает с одиннадцати утра до десяти вечера… Ползарплаты идёт на квартирку с видом на мусорный бак…»

Я разглядываю бедуинку с почерневшим лицом, спящую рядом с ней козу, сморщенного киндерёныша, прижатого к груди, курящего трубку бедуина: всё кажется нелепым фарсом, дурным театром… и этот их чай из крошечных — для гномов — немытых пиал мы с Мариной не пьём.

Назад я везу её сам — в квадроцикл к Алевтине она уже не садится, и только шепчет: «Гамаль пока не приехал…»