Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты - Рубанова Наталья Федоровна - Страница 61

А время года и суток такое, что и сказать нельзя: потому туристы да обслуживающие их художники не видны Гертруде Генриховне, как не видна сама Гертруда Генриховна туристам и обслуживающим их художникам. Другими словами, имеется такое пространство, в котором одни не замечают других; скульптуры же, находящиеся на привычных своих местах, одновременно на них не находятся. И вот — видите, видите?! — все они уже спускаются и окружают плачущую Гертруду Генриховну каменным кольцом, из которого ей, бедняге, выход един.

— Гера! — басят Святые Косьма и Дамиан и, сжимая в руках баночки от лекарств, подходят к Гертруде Генриховне.

— Гера! — наступает Святой Вацлав.

— Гера! — сводит брови Святой Вит.

— Гера! — качают головами Святой Каетан, слепая монахиня Луитгарда и рыцарь Брюнцвик.

— Гера! — грохочет Франциск Ассизский.

— Гера! — кричит Ян Непомуцкий. — Гера, Гера, беги!

Святые Косьма и Дамиан выбрасывают баночки из-под лекарств во Влтаву и медленно отходят от Гертруды Генриховны, без пяти пенсионерки. Звёзды гаснут. Занавес начинает опускаться.

— Карлов мост продолжают Мостецкая улица и Малостранская площадь, — объясняет туристам Милан, жестикулируя и, не сразу замечая затерявшуюся в толпе Геру, переходит на шёпот: — Наконец-то ты вернулась! Теперь-то уж они не помешают!

— Кто — они?

Милан указывает на скульптуры: собранные в одну огромную кучу, те теперь не более чем металлолом.

— Мы тоже умерли? — спрашивает Гера Милана: в руках у него томик Кундеры «Неведение», которого тридцать лет назад просто не могло быть.

Милан стоит на Карловом мосту и смеётся.

[ЧЕЛОВЕК С РЮКЗАКОМ И СОБАКОЙ]

Василиса — имя, нахлобученное на девочку эксцентричной театральной ма — сидела за кухонным столом, подперев щёку кулаком: типичная курья поза, агонизирующая символятина грусти-тоски. «Типичная курья поза, агонизирующая символятина грусти-тоски!» — именно так и подумала Василиса, однако кулак не убрала, а лишь только плюнула: пепел из маленькой фарфоровой чашечки, доверху наполненной окурками, невозмутимо, словно только и ждал подходящего момента, взлетел вверх да и улёгся на Василисино лицо. Она, впрочем, не обратила на то ровным счётом никакого внимания и налила: пятница, вечер, дастиш фантастиш. Becherovka — излюбленный product of the Czech Republic, 38,0 % vol — много, много бехеровки! — была под ногой: пустые и целёхонькие, большие и маленькие бутылки из тёмно-зёленого стекла ждали своего часа. А час был поздний, и наша heroиня, глядя, как быстро и весело плывут облака, нежно касаясь розовощёкой наглой луны, которой по бубну не только их ежеминутно изменяющиеся фигуры, но и она сама, в очередной раз думала, каким способом сделать это.

Прыгать с… выходило слишком уж страшно, травиться — банально и пафосно (опять же, «куриный» вариант), резать вены она не могла из-за боязни крови, как правильно вешаться — не знала (перед глазами — лишь брейгелевская «Сорока на виселице»), топиться представлялось омерзительным, а пистолета не было, и последнее оказывалось аккурат наипечальнейшим. «Эх! — вздохнула Василиса. — Эх…» — и налила ещё, и ещё, и… а потом, ближе к рассвету, допила-таки остатки лучшего продукта Чешской Республики из горла. Впрочем, проспавшись, Василиса несколько иначе посмотрела на суицидальные штучки, лишённые стиля: как ни крути у виска, а мальчиков надо тяну-уть-Ъ (!), они без неё пропаду-утЪ (!) «Про-паду-утЪ!» — протянуло ноги издевательское похмельное эхо, и Василиса поморщилась. К счастью, мальчики девяти и тридцати девяти лет от роду гостили у свекрови («Какое гадкое всё-таки слово, будто кровь свёрнутая!» — занозка). Василиса же давно перестала бывать у дамы с лицом, напоминающим лошадиный круп, да и остаться в квартире одной — роскошество же, роскошество! — других случаев не представлялось. В такой вот день Василиса взяла да и заказала билеты, а потому — опускаем стоны мальчика тридцати девяти лет («Ты нас бросаешь, как ты можешь ехать одна?») и удивление девятилетнего («Ты правда едешь одна?!») — через неделю оказалась в стране, где делают бехеровку.

Тридцать пять часов поезда, отдаливших Василису от Белорусского вокзала ровно настолько, что шпили пражских костёлов показались более реальными, нежели собственные круги под глазами, утаили от неё главный закон бегства от себя. Она ехала за приключением, она ждала, хотела его, алчная, зная, что если сейчас же, тотчас чего-нибудь не натворит, суицидальные штучки непременно обретут стиль.

— Кто ты?

— Василиса.

— ?..

— Женщина.

— ?..

— Социальная роль…

— ?..

— Человек. Биологический вид.

— ?..

— Душа…

— Сколько лет твоему телу?

— Тридцать пять, то есть тридцать шесть…

— Что ты делаешь?

— Читаю лекции… по истории искусств…

— ?..

— Мне платят… Я даже… как бы… люблю… студентов…

— Сколько лет ты лжёшь?

— Всю жизнь… И ещё пять минут.

…Прага встретила толпами туристов, снующих беспрестанно по центру и тем самым шумом, от которого бежала Василиса из Москвы. Воздух оказался нервным; разноязыкая речь, смешиваясь в густую нечленораздельную массу, давила. Вацлав смотрел слишком уж свысока; экскурсоводы заученно повествовали о самосожжениях у Национального музея, а вообще моросил дождь. Укротив часа за два трёх китов — Староместскую площадь, Карлов мост да Пражский град, — Василиса решительно не захотела исполнять роль туристки и вышла из сценария: топтоп — а как вышла, так и пошла-пошла.

Названий улиц она, естественно, не знала, да и как те узнаешь, если написаны они лишь в начале и конце квартала? Впрочем, Василису сие не смущало: меньше всего хотелось ей смотреть на карту и находить памятники истории и архитектуры — благо, таких в Праге мост мости. Нет-нет, она ехала за приключением, ей по горло нужно было хотя б одно, приказавшее: «Жить!» — долго, и тогда, возможно, она даже вернулась бы в Москву, к мальчикам девяти и тридцати девяти лет, которые без неё если не пропадут, то что?..

— Что ты сделаешь?

— Глупость.

— Стоило ли столько ехать?

— Конечно!.. Чёрт, да если б я знала…

— Ты знаешь.

— Я — знаю?..

Василиса, давным-давно свернувшая с центральных улиц, оказалась неизвестно где. Но самым главным во всём этом было то, что она вообще уехала, умудрившись вырваться из цепких любящих лап: у-е-ха-ла-отсво-их-маль-чи-ков, маль-чи-ки-от-ды-ха-ют! Она в другом городе, в другой стране, далёко, а нелюбовь чехов к русским ей безразлична: она неплохо чирикает и in English, у неё европейская внешность.

Эйфория иллюзии свободы, притуплявшая чувство голода весь день, прошла. Завидев пивную, примечательную тем, что уличные столы располагались амфитеатром, Василиса притормозила и стала подниматься по ступенькам: их оказалось чуть больше нужного количества ровно настолько, чтобы наша heroиня вспомнила об одышке.

Тем не менее кнедлики (дрянь) с квашеной капустой (кислятина) оказались весьма кстати, а уж про грамотное густое пиво и говорить нечего: сквозь его-то янтарность и разглядывала Василиса людей, сидящих за грубыми длинными некрашеными столами. Люди же, напротив, её не разглядывали. Людям было наплевать на то, что она, Василиса, тридцать пять часов ехала до их страны за каким-то приключением. Их рты жевали и ржали, жрали и пили, курили и кричали — и снова: ржали, жевали, пили — плохое любительское кино, в общем.

Вдруг она обернулась и, непроизвольно замерев, заметила человека с рюкзаком и собакой: он был весь, «от» и «до», джинсовый, с длинными волосами. Он у-хо-дил и не знал, что у неё — у Василисы-ы-ы! — остался в России неприспособленный к жизни мальчик с ногами тридцати девяти лет от роду и неприспособленный безногий — такой урод[ился] — девяти лет. Большой всегда писал стихи, которые всегда никто не печатал, а маленький всегда сидел в инвалидной коляске и всегда оставался беспомощным. «А если отдать его в интернат… Ну, для этих… неполноценных? — говорила ей давным-давно ма — красивая театральная пешка в шубе из лисьих лапок. — Зачем тебе инвалид? Ещё родишь, а это — она указала на маленький комочек длинным перламутровым ногтем — своего рода сбой программы… Там же за ним будут ухаживать… Лечить… Наверное. Подумай, я никогда не желала тебе плохого…»