Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты - Рубанова Наталья Федоровна - Страница 46

Рыжие волосы и тонкие щиколотки: да что с ней делать теперь?

Он знает: нельзя цепляться, ну да, хорошо знает — стоит позволить себе чуть больше, как сразу — пишипропало: никому-ничего-не-должна, это рефрен такой, он бы хотел не слышать, — и всё же цепляется: да, к волосам, щиколоткам…

Цепляется ко всему, о чём следовало б забыть сразу после, даже если «ничего не было»: ну а что, собственно, было-то? Мираж, да и только!

Стеша ставит отточие и, убирая наши — мои да автора — пальцы с клавиатуры, долго дует на них, а потом — зверёк, отгрызший себе лапу, чтобы вырваться из капкана, — бесстрашно обнюхивает.

фокстрот

[СЛОЖНОСОПОДЧИНЁННАЯ ЖЕНЩИНА]

Жёлудев хотел Женщину — да не простую, аки знамо чьё ребро, но Сложносоподчинённую: чтоб непременно уж «и…, и…», а не — тьфу! — «или-или». Вокруг, правда, сновали одни лишь жэнщины, а жэнщину Жёлудев не хотел, и потому искал без малого тридцать уж лет и три года: семь пар железных башмаков истоптал, семь посохов железных изгрыз, на иглу Кащеюшкину чуть было не подсел, а всё нейдёт. «Где ты, Сложносоподчинённай-я-а?..» — кричал он иной раз во сне, во весь свой богатырский басок, ан бестолку. А раз так, решил Жёлудев по прошествии времени у транссилы совета искать. «Тонкий Духовный Мир, — канючил он, — поверни ко мне Женщину Сложносоподчинённую передом, а остальные все пусть лесом идут!» Озадачился по такому случаю Тонкий Духовный Мир, от наглости человеченной аж скорость света того убавил, ну и откликнулся: «Дурачина ты, простофиля! Чтоб Сложносоподчинённую привлечь, надобно самому Сложносочинённым стать! А ты с рылом своим пивным — в ряд шампанский, значит, желаешь?» — вот и весь сказ. Закручинился Жёлудев, запереживал, затомился во весь свой уд богатырствующий — одним словцом, спёкся: никакая другая мысль, окромя как о Ней, в головушку-то нейдёт, есть-пить хлопец не может, и вообще — нестоячка! Тень тенью ходит, ни кожи ни пушка над рыльцем — одни маслы торчат, ворочаться с боку на бок мешают, думки с ритма сбивают… часы — и те нейдут! «Тонкий Духовный Мир! — взмолился тогда Жёлудев. — Что ж делать-то мне теперь? Век бобылём ходить? Для того ль меня мамо в поле капустном рожало, чтоб в муках все дни провёл, чтоб удаль свою молодеццкую — да в компост дачный снёс? Хошь што проси — всё отдам: дай только Сложносоподчинённую: чтоб и… и…, значит, а не — тьфу! — или-или!» Посовещался, заслышав речи такие, один Тонкий Духовным Мир с другим, и так порешил: «Чтоб Сложносоподчинённую привлечь, надобно тебе, Жёлудев, учиться, учиться и учиться: сознание очищай, слышь? Клизма ментальная требуется — дальше фаллоса-то не видишь… так и Сложносоподчинённую, коли появится, проглядишь! А ну как из плена ума вырвешься, светом самому себе — чисто, Будда, — станешь, так Она враз и явится…» Пригорюнился Жёлудев. Как самому сложносочинённым стать, не ведает — не обучен работе душевной, как ум онемечить — не знает, а уж как светом себе самому по самое не могу засветить — и подавно. Начал, понятное дело, книжки учёныя читать, мудрецов в порядочке альфабетнутом по периметру разложил, и ну — как виленин: и то вроде выучил, и это — а всё не то будто, всё будто воздуха нет у него… Тужился Жёлудев, тужился, а потом возьми да крикни: «Тонкий Духовный Мирррр! Не можу я! НЕ мо-жу-у-у!» — а Тонкий Духовный Мир, не будь дураком, тихо́хонько так, по-родственному: «Здесь и Сейчас. Здесь и Сейчас. Отколись от ума. Проснись. Присутствуй!» Ну, ходит Жёлудев из угла в угол, как герой романа рыальистичнаго, здесь и сейчас, здесь и сейчас, точно тот попугай, рефренит, — а от ума всё равно никак не отъединится: проснуться, присутствовать чтоб, стал быть, не может. Пуще прежнего опечалился Жёлудев, кулаки сжал — и ну опять вопить во весь басочек-то богатырский: «Женщину! Женщину хочу! Сложносоподчинённую! Чтоб и так, и этак могла, и в воде морской, и в глади небесной — а ещё и поговорить чтоб! И платьице… Платьице красное на ей штоб… красное, да, всенепременно…» Совещался Тонкий Духовный Мир, совещался, да и порешил Жёлудева в Сеть кинуть.

А в Сети всё круглосуточно да круглосуточно. Почесал Жёлудев репку, а дальше так: «Экзотика — пикантно, БДСМ — жёстко, свинг — прогрессивно, массаж — волшебно, Он+Он — поэтично…» Снова почесал репку Жёлудев, да и повернулся к классике жанра передом — а там: «Неудачный день? Один звонок — и он будет самым счастливым! Киски. Тигрицы. Пантеры», «Маша, 23, все виды и/о. Обожаю а/с», «Камилла, 31: сладкая как мёд, нежная как пух, всё умею и всё могу», «Аллочка, 25: бдсм, золотой дождь, и/о, приезжай скорей!», «Танюша, 18: твоя настоящая мокрая невинность…», «Ирэна: выезд в течение часа в городской черте. БДСМ, а/с, и/о — цветные и белые девочки на ваш вкус и размер».

Перед глазами поплыло: что такое золотой дождь, Жёлудев догадался, но вот с бдсм, а/с и и/о дело обстояло куда хуже: неужто он так отстал от жизни, неужто прогресс зашёл столь далеко? А может, он просто старый? Жёлудев вконец расстроился, но «сладкой, как мёд и нежной, как пух» Камилле всё-таки позвонил: пошлость, ну да, пошлость, но что делать, коли не только со Сложносоподчинённой проблемы — редкий, исчезающий вид, — но и просто с жэнщиной? Была — не была: сколько лет-то прошло, сколько зим!..

Он тяжело задышал и набрал номер: из трубки послышался томный блюз, а затем не менее томный голос: доверия, впрочем, Жёлудеву тот не внушил. Ну нет, он понимал, конечно, что позвонил в салон и что Камилла, скорее всего, сейчас «работает» — но он-то хотел Камиллу — ну или ту Катю, которая себя за неё выдавала, чего уж… Плюнув, Жёлудев потянулся было за сигаретами, но пачка оказалась пустой: спешно накинув пальто, он бросился в супермаркет. Возможно, какой-нибудь умник и разглядел бы в сем перемещении перст «злого рока», возможно, иначе как объяснить то, что именно в его, жёлудевскую корзинку бросили аккурат у кассы журнальчик? «Издание не является эротическим, — прочитал Жёлудев рядом с вызывающего вида Карменситой на обложке. — Реклама сексуальных услуг не публикуется; при подготовке использовались материалы, взятые из свободных источников, а также полученные от заказчиков». Почесав в сотый раз репку, Жёлудев хмыкнул — за дурака его, что ли, держат? Карта метро с телефонами и женскими лицами на развороте, казалось, над ним смеялась. Барышни, все как одна, представлялись Жёлудеву понарошными, но самым гнусным оказывалось то, что все они выставляли эти чёртовы счета: Жёлудев, положа руку на сердце, и рад был бы заплатить Сложносоподчинённой, но существовала ли она, уверен уже, пожалуй, не был. Для усиления сердечного хаоса прямо перед его носом пролетели Катюша Маслова с Сонечкой Мармеладовой — причём летели гетерки как на картине «Прогулка», а Жёлудев никак не мог вспомнить фамилию художника, и потому страшно злился, хотя по сюжету предполагалось, будто он, аки истинный русский интеллигент, всенепременно захочет наставить падших созданий на истинный путь. «Если вам не удаётся достичь оргазма, а мужчина очень старается, оргазм можно и сымитировать. Так поступает каждая третья: это не ложь, это забота!» — прочёл Жёлудев в журнальчике, посмотрел на удаляющихся персонажек, нажал на delete да и втянул голову в плечи.

Совсем сдулся он, всё чаще Тонкий Духовный Мир гневить стал, горькую месяц пил — ну а р е б я т а знай себе: «Расширь тело своё световое на восемьдесят восемь процентов! Активируй двенадцать спиралей ДНК!» Схватился Жёлудев за голову — да так сильно, что черепушка его в какой-то момент хрустнула: тогда-то и вылетела из неё его птичка и, покружив, уселась, как ни в чём не бывало, на темечко нашего с-пальчика — и ну долбить — дынннь, дынннь! — будто так и надо. Сидит Жёлудев на скамеечке для ног, мозжечок свой злыдне крылатой скармливает, и кажется ему, что с каждым таким дзынннем всё меньше и меньше становится, на убыль, верно, идёт, — а что хуже всего, истончается… птичка ж, знай себе, поёт: «Искал меня тридцать лет и три года? Днём с фонарём иска-ал? Терпи-пи-пи! А вот и дождь золотой… компенсация морального, миленька-ай…» — обтекая, Жёлудев вдруг почувствовал, что, уменьшаясь и истончаясь, одновременно словно б вытягивается. Сухая шершавая кора, покрывшая с головы до пят, окончательно его онемечила — и только свинья с голубыми глазами и торчащими из ушей золотистыми волосинками — цвет неба и осенней листвы, — похрюкивая, лакомилась спелыми желудями, устилавшими земляничную чью-то поляну.