Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты - Рубанова Наталья Федоровна - Страница 30

Ну а теперь парсек, маэстро Феллини: мотор!

Жгучее солнце, адский песок. Две чёрно-белые тени на бьющемся — короткометражные чувства! — пляжном пейзаже. На мне Шляпа Madame One, как называет её Х. Спецшляпа нон конической формы из пальмовых листьев — хитрая на выдумки вьетнамская голь давным-давно пользует эту модель, дабы защитить жизнёнку от змей и всего того, что может случайно свалиться на голову, как-то: ящерица, лягушка, скорпион, прочее. Надо же, забавно, говорю я Х., змея сползает по шляпе и падает на землю, ловко придумано — ты снова как живой… Я сама, правда, не уверена, буду ли как живая в плюс тридцать девять: лежаков и зонтиков нет — лежаки и зонтики для отелей первой линии, у нас — вторая… Х. экономит, экономит на всём, особенно сейчас, когда так надо выписать Крысу из Империи на её, Крысин, хэппибёстдник: «Это подарок! Я куплю тебе билеты на самолёт и оплачу́ все отели, мне будет приятно! Ну что ты, ничуть не дорого, я же беру дополнительные заказы, чтобы мы чаще виделись…», amen.

А вот здесь хлопушка появится в конце дубля, а не в начале — такое тоже случается, пусть и нечасто: какая разница, почему? Всё как доктор прописал! Американские горки парка «Винперл», растиражированного рекламными буклетами, оставляют странное микстурное послевкусие — в Америку к Х. я так и не улечу, а посему — прилуниться на Бамбуковый остров, дабы покататься на «вражеских» (пропаганда не дремлет) машинках?.. На что я рассчитываю?.. Зачем я здесь?.. Зачем я здесь, если глаза Х. периодически стекленеют?.. И вот тогда-то Крыса моя скалит зубы, и вот тогда-то выпускает коготки: не-вы-но-си-мо! жар-ко! не-ве-ро-ят-но! Шляпа нон не спасает, я всё ещё не хочу умереть прямо здесь и прямо сейчас, я останавливаюсь у первой попавшейся забегаловки, именуемой ресторацией, и напоминаю ассистенту: если звук в дубле не пишется, хлопушка в кадре остаётся закрытой, окей? Tail Slate![71]

Dalat Superior: красное сухое, одиннадцать градусов, семьсот пятьдесят миллилитров, о, — смеюсь, — на земле вправду есть рай!.. Прохлада обнимает плечи мои вместо Х.: Х. сосредоточенно изучает меню, в чёртиках глаз взрывается не один калькулятор — Х. думает, будто «не показывает вида», но я-то вижу, я уточняю, что заплачу за вино сама, no problem! Во всех поездках я плачу за всё сама, исключение составляют лишь три билета на три самолёта (три орешка для псевдо-Золушки: Вьетнам — аккурат третий) да «праздничные ужины», устраиваемые Х. в каждой стране, куда б мы ни прилетели — окей-окей, Х. играет порой в щедрость, но я-то помню свёрнутые в тончайшие трубочки евро и доллары: евро и доллары, спрятанные в специальный узкий ремень!.. Доллары и евро, пересчитываемые Х. утром и вечером.

«Доллары и евро: чудо как хороши, — спешно строчит сценаристка, забыв о сюжете, — раз в жизни стоит ведь в том признаться! Обожаю их запах, их ласковый шелест, их тончайший, почти музыкальный, хруст — будто ступаешь по насту, того и гляди, провалишься — ан нет!.. Они как любовь — о, они-то и есть любовь, ибо спасают её: спасают от рутины», затемнение.

Мы встретились, моното́нит Нина в камеру, на вручении N-ской премии (забегая вперёд: девятнадцать дублей, это лишь первый — сцену перепишут тут же, в павильоне). Не хотелось отправляться на церемонию, я скверно себя чувствовала, однако нездоровье «какой-то фотографини» мало интересовало царька издания, в коем довелось обретаться мне в те злосчастные годы. Спорить, впрочем, было бессмысленно — я накинула на плечо «пушку» и поплелась к Большой Морской. «Драгоценный, ты только при съёмке с расстояния хлопай громко, ладно? А на крупных планах — тихо, меццо-пьяно, усвоил? — раздражается внезапно помреж, и Мальчик-Хлопушка втягивает голову в плечи, репетируя Крошку Цахеса. — Ты почему оглушаешь актрису, почему со всей дури бомбишь перед глазами? Ты видел, какие у неё глаза после этого?.. Как она играть будет?.. На крупных планах микрофон близко, зачем шум адский? Кто учил-то тебя?..», etc., далее опускаем — меж тем в это самое время Нина входит аккурат в фойе премиального заведения, где райтеры-всея-руси изо всех бород поддерживают полусветские беседы. Среди так называемого beau monde, уточняет наша героиня, я заметила похожего на Пьеро худосочного райтера с цепляющейся за него толстозадой девицей — то и дело Пьеро прикладывался к фляжке, припрятанной во внутренний карман пиджачка, то и дело толстуха указывала ему его место… я почти слышала это пошленькое, с жирком, сидеть! — и снимала, снимала обоих с разных ракурсов… Подобных персонажей, увы, больше не наблюдалось, поэтому, заскучав, весь оставшийся вечер я тупо работала, обливаясь холодным потом — работала, мечтая лишь об одном: поймать такси и, добравшись до дома, броситься на постель. Зато потом — вдруг! сразу! — молния, вспышка: растерянные, бегающие глаза Х., ведь я подошла вплотную — подошла, разумеется, с камерой, со спины: такое случается в тесноте. После нескольких извинений мы разговорились — странно, мне не захотелось тотчас уйти, ровно наоборот. Разумеется, я приказала себе не сметь, однако посмела — и наваждение длилось несколько лет. Почему я вспоминаю о том, Мой Будда, сколько ещё дублей? Почему не живу «здесь и сейчас»?..

Окей, здесь и сейчас: бедная вьетнамка бодро орудует веслом, а когда оборачивается, чтобы в очередной раз напомнить, как тяжка её доля, да выпросить чаевые, я вижу её обнажившиеся заячьи зубы. Мне искренне жаль, но что я могу поделать с «несовершенством мира»?.. Карма-Карма, любой беспредел можно оправдать словечком к а рм а, не так ли?.. Дельта реки Меконг — рай для туристов и ад для «водительниц лодок», занятых тяжким трудом: мне неуютно, я для них богатая белая леди… Х. листает блокнот, испещрённый буковками. Почему я не могу расслабиться здесь и сейчас?.. Почему Мальчик-Хлопушка не в курсе, что следующий дубль надо писать сразу, ещё во время съёмки предыдущего?.. Почему всё, что столь любимо, всегда ускользает в треклятую вечность?.. И тогда Крошка Цахес разводит паучьи лапки, и тогда Крошка Цахес просвечивает сквозь сиестный кошмар, наслаивая образ свой на образ Х., ну а я не произношу — не произношу ни «Te quiero»[72], ни «Te Amo»[73], хотя отблеск сладчайших слов давно уж у ножек фарфоровой — не пора ль оживать? — Карменситы.

После ланча, в отеле, Х. пытает Нину, прилетит ли она в Америку, ну то есть прилетит ли она в Америку насовсем, уточняя не первый раз, что виза невесты — дело хлопотное, не сказать почти безнадёжное — и далее по тексту: «…но ты ведь можешь, можешь приехать просто по туристической, а потом попросить политическое… скажешь, притесняют, преследуют… сейчас ведь можно всё что угодно придумать… Поначалу будет пособие, а там подтянешь язык, найдёшь работу… выгуливать собак, а?.. Ты же любишь собак, Нина?.. Два-три поводка в одной руке, два или три — в другой… утром и вечером, это к примеру… а днём можно с детьми сидеть: друзья держат садик, я договорюсь, чтоб ты им помогала… снимем квартиру…» — альтернативный дубль, хочет крикнуть Нина Мальчику-Хлопушке, но не может: в горле лава, не продохнуть. Режиссёр просит её отложить текст: «Милочка, а теперь расскажите нам своими словами, какого лешего вы не едете за любовью всей вашей жизни? Давайте-ка, давайте, своими словами… забудьте на время о роли. Забудьте. Выключитесь. Выкиньте сценарий из головы! Итак, что на самом деле вас останавливает?..»

Лицо героини крупным планом, мотор: «Явно не пресловутая тоска по родине, явно не отсутствие профессии, которая котировалась бы в стране чьей-то мечты и явно не этические причины назваться беженкой. А главное: я ещё не в курсе, что в Штатах у Х. тьма обременений, как-то: семейство в виде «второй половины» и киндеров да кредита за кондо в небезопасном районе, где жильё стоит чуть дешевле, нежели в стандартном, без цветных: чёрные-сорри-афроамериканцы ходят там с обрезами, чёрные-сорри!сорри-афроамериканцы бунтуют там чаще, чем хотелось бы белым — «…охрана есть, но на северо-запад городка лучше не ходить». Зачем Х. зовёт меня к себе, зачем повторяет мантру «Нина-Нина-Нина» сто восемь раз, о Мой Будда?.. Шестое чувство, которым ты одарил меня, помогает не сорваться, не бросить всё к чёртовой матери — итак, хорошая моя девочка, умная моя девочка, говорю я, ты никуда не поедешь, не полетишь, ползком не поползёшь: слушай-слушай, ты не сорвёшься, ты ничего не бросишь к чёртовой матери! Меня слышно, э-эй?.. Я слишком хорошо помню, как не дождалась ты в детстве красавицы Карменситы, а потом, в юности — другой одушевлённой «игрушки», не менее прекрасной. И ещё, ещё… Их было у тебя, в сущности, несколько: всего несколько человек, которые станут сниться тебе всю жизнь и ещё пять минут. Ты умеешь терять, молчать и отпускать заживо, олэй-олэй, танцуют все!..»