Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты - Рубанова Наталья Федоровна - Страница 27

Идеально выверенные движения — точные, красивые — впору сравнить с пластикой музыканта, о чём доктор наш, конечно же, не подозревал. Направив на композит луч светоотверждаемой лампы, Литвинов отодвинул алмазный бор, взял копировальную бумагу и попросил В. сомкнуть зубы: на пломбе осталось чёрное пятнышко — эту-то самую точечку Литвинов и принялся отшлифовывать, да так увлёкся, что чудом остановился. Тпр-ру, окстись: полировальная резинка, паста, защитный лак, лампа — вот, собственно, и вся премудрость.

В. был, как на грех, исключительно хорош собой — этакий микс Аполлона и Диониса: именно сочетание несочетаемого, быть может, и сломило Литвинова окончательно. Приняв приглашение пока ещё пациента — «Придёте на мой спектакль?» (В. играл в *** у знаменитого ***), — Литвинов уже без удивления — и в который раз — отметил, что в солнечном сплетении ёкнуло.

«Культовая» пьеса оказалась цепляющей, хотя и несколько затянутой, но, в общем и целом… Что ж, недурственно, и даже весьма. Пациент — он по привычке всё ещё называл В. так — явно не бесталанный. И, к счастью (хотя, почему «к счастью»? ему-то какое дело?) не бедный: чинить зубы в их клинике — удовольствие недешёвое. Как жаль, что с пломбами покончено, схватился вдруг за голову Литвинов, тут же отметив предательское «жаль» и поймав себя на мысли, что он фиксируется на В. чаще допустимого (впрочем, кем?). Когда же В. пришёл на уже бесполезную, в общем-то — Литвинов настоял, — консультацию, быстро-быстро, пока медсестра мыла руки, написал на визитке клиники свой телефон и молча протянул её В. — вот, собственно, и вся экспозиция — она же завязка — love-story: кому как не/нравится, господа, ну а мы продолжим.

Их встречи носили поначалу, как сказал бы заштатный психолог, эпизодический характер. В. приглашал Литвинова на спектакли, Литвинов, хотя и не был театралом, всегда соглашался. «Вы всех врачей в публику обращаете?» — «Избранных, — улыбался зрачками В. — Тех, кто умеет хранить тайны…» — «Тайны? — прищуривался Литвинов. — Конечно, жизни и смерти?» — «Интимные, док, интимные!» — в общем, вся эта банальная игра казалось занятной до тех лишь пор, пока Литвинов кое в чём себе не признался, а, признавшись окончательно, схватился за голову и чуть было — от незнакомого доселе ужаса, вызванного собственными мыслями, — не запил, но удержался, как удержался, впрочем, и от многочисленных словесных клише, с помощью которых можно было хоть как-то обозначить то, что происходило в душе.

«Грех городов и равнин», «обратная сексуальность» — вот что занимало его денно и нощно. Да, разумеется, он знал кое-что об этом — кое-что, не более того, но теперь… теперь Литвинов должен был увериться в своей так называемой нормальности, утвердиться в адекватности, вменяемости, если угодно. Почему «он» — не «она»? Какого дьявола? Нет-нет, речь в его случае, конечно, не шла о такой радикальной смене имиджа, как транзишн — Литвинов всего лишь сетовал на то, что так называемой прекрасной половине странного сего шарика «любовь, не смеющая себя назвать» сходит с рук куда как чаще и легче, нежели половине, которую всё ещё — надо же, странные какие! — называют «доминантной», а феминистки — вот она, vagina dentata[58]! — обвиняют в навязывании «фаллоцентричных канонов»! Ничего себе, фаллоцентризм: знай — прячься… Но, размышлял Литвинов, если ЭТО существует в природе, не может же ОНО быть просто «сбоем программы»? Сбоем программы в столь огромных масштабах? Ведь если Он создал человека по образу Своему и подобию, значит и этот образ есть Образ Божественный, который никак нельзя — далее новояз персонажа — отпрокру́стить ни словечком «болезнь», ни даже какой-нибудь «безвредной индивидуальной аберрацией»! Ведь если Творец есть Любовь, значит любовь — в каждом Его творении, а значит — в каждом земном чувстве, лучшем чувстве, а значит… Господи… За что… Здесь и Сейчас… За что прямо Здесь и Сейчас, Господи?.. Ну да, ну да, иудаизм и христианство, что называется, отличились: м е р з о с т ь — вот как припечатал бы тот же Ветхий Завет его чувство к В.; но, может, на то он и ветхий? А как же греко-римская цивилизация тогда? Нет-нет, Литвинов не говорит о скотстве — он имеет в виду другое, совсем, совсем другое… Опять же: универсальная бисексуальность (начиная с эмбриона), если взять за точку отсчёта не самый плохой, кстати сказать, античный канон… «Священный отряд» в Фивах… Урания… и кстати, вот ещё что…

Литвинов сам не заметил, как заснул: слетевшие со страниц энциклопедий и web-страниц «девиантные» приматы, рыбы и птицы, млекопитающие и рептилии, амфибии и насекомые смеялись над ним, а уж о людях-то и говорить нечего: «У твоего “диагноза” нет анатомофизиологических признаков! — шептала на ухо одна из Labroides dimidiatus[59]. — Вот мы, рыбы, живём в гареме, нам хорошо… Как только самец умрёт, я поменяю пол и займу его место. Это нормально, нормально, ты хоть понимаешь, что это нормально?» — «Они хуже свиней и собак», — разъярённо замахал руками президент Зимбабве Роберт Мугабе. — «Ты что-то имеешь против собак?» — зарычали на него лайки. — «И против свиней?» — захрюкали свиньи. — «Давайте допустим в своём узком кругу, что такие вещи иногда случаются», — повторила сдержанно-отстранённо Вирджиния Вульф. — «Я думаю, что важно делать фильмы о любви, и, конечно же, для меня важно делать фильмы о любви между мужчинами. Я на самом деле снимаю не как режиссёр», — пожал плечами Дерек Джармен. — «В утробе матери все мы вначале девочки — мужской ген активизируется позже, а если не, рождается она, а не он», — развела руками Атма. — «Нормальный секс — это любое взаимное наслаждение, получаемое двумя свободными и информированными партнёрами, которое доставляется телом, обычными облачениями и украшениями партнёра», — вычитал в своей собственной книге Эрик Берн и развёл руками. — «Прежде рука моя всегда лежала на Коране, но теперь она держит флягу любви. Страстное стремление к Возлюбленному заслоняло для меня науки и декламацию Корана, и я опять стал одержим и невменяем», — покачал головой Джалал Руми. — «Летом примерно десятую часть времени я с удовольствием посвящаю тому, чего ты так хочешь и чего так боишься», — выпустил фонтан кит-убийца. — «Двадцать седьмой съезд КПСС требует от людей укрепления моральных устоев семьи и брака, заботы прежде всего о нравственном воспитании молодёжи», — напомнила Винни-Пуху и всем-всем-всем Ангелина Вовк. — «Где-нибудь ты найдёшь Сеть и, войдя в неё, войдёшь и в меня…» — В. помахал рукой Литвинову, и он, очнувшись, вдруг понял, что впервые за сорок с лишним лет — вот только что, как на духу! — проснулся совершенно счастливым.

Если, конечно, допустить, будто счастье его было так возможно и так близко.

танго

[КАПРОНОВАЯ СТРЕКОЗА]

Вообрази: я на кушетке лежу, как водится, обнажена, с гусиной, знаешь ли (капрон-то снят!), ты — рядом, на стуле, стул у моего изголовья — какое странное, однако, словечко: и з г о л о в ь е… Я не вижу, разумеется, лица твоего, нет-нет, таковы правила игры: я говорю — ты слушаешь.

Какое, интересно, оружие подойдёт?.. Тоже мне, снайпер! Засада твоя слишком тесна, а воображаемый особо точный огонь по отдельной важной цели вести ты так и не научилась… из пушки по воробьям: да есть ли скучней истории?.. Так примерно рассуждала Кира, и лишь позже, много позже — иначе. Но о том — не в экспозиции же, а потому она попыталась — бессознательно, сама удивившись своей реакции — кончиками пальцев схватиться за хлястик Аэс (она всегда обращалась к А. С. по инициалам, не по имени), хотя это был и не хлястик вовсе, а то, во что продевают обыкновенно пояс… Кира никак не могла обозначить предмет, ставший невольно выражением жгучего её, пусть и остаточного, желания: едва ли не театрально взмахнув руками (хотя не существовало, казалось ей, во всём мире естественней жеста), она попыталась ухватиться за петлю не столь ради «коснуться», сколь ради «приблизиться», пусть даже на миллиметр, благо энное количество миллилитров уже сидело в gaster’e[60], заставляя пускаться кровь в пляс — пир во время чумы, всё уже было, detka, полжизни на асфальте: ну-ну, и тебя вылечат.