Вкус твоего страха - Добрая Вера - Страница 8

Он был там. Мужская фигура. Высокая, сухощавая, смутно знакомая. Я не видела лица, но знала — это он. Тот, кто снился мне каждую ночь. Тот, кто ждал.

Я сделала шаг к воде. Ещё один. Холод коснулся пальцев ног — не обжигающий, а мягкий, почти ласковый. Вода расступилась, принимая меня. Я вошла по щиколотку, по колено, по пояс. Чёрная гладь смыкалась вокруг моего тела, но не душила, не тянула на дно, а словно обнимала. И я поплыла — медленно, размеренно, не сводя глаз с фигуры на том берегу.

Когда я выбралась на сушу, он стоял совсем близко. Протягивал мне руку — длинные пальцы, бледная кожа, серебряный перстень на указательном. Я подняла глаза. Лицо всё ещё было размытым, но черты проступали яснее, чем раньше: высокие скулы, прямой нос с горбинкой и серые глаза с тёмным ободком.

— Эдриан, — прошептала я.

Он не ответил, но его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони, и это прикосновение было тёплым — не холодным, как в кабинете, а тёплым, живым, человеческим. И от этого тепла внутри у меня что-то дрогнуло, распахнулось, раскрылось навстречу.

Я проснулась в четыре утра. В комнате было темно, только уличный фонарь за окном рисовал на потолке жёлтые полосы. Сердце колотилось часто-часто, но не от страха, а от чего-то другого.

Тело горело. Внизу живота пульсировало тепло, которое не имело никакого отношения к панике. Я все ещё чувствовала его прикосновение, словно он держал меня за руку не во сне, а наяву. И мне хотелось, чтобы он держал меня не только за руку.

Я перевернулась на бок и сжала бёдра. Зажмурилась. Перед глазами всё ещё стояло его лицо — не размытое, как во сне, а чёткое, такое, каким я видела его сегодня в кабинете. Острые скулы. Серые глаза, темнеющие у зрачков. Губы — чётко очерченные, сжатые в вежливую полуулыбку. И голос — низкий, обволакивающий, вибрирующий где-то в груди.

Я застонала и провела ладонью по животу, спускаясь ниже. Бельё было влажным. Я не хотела этого и хотела одновременно. Хотела представить, что это не мои пальцы, а его. Что он здесь, рядом, в этой комнате, в этой постели. Что он наклоняется ко мне и его дыхание касается моей шеи. Что его низкий, обволакивающий голос шепчет что-то, чего я не могу разобрать, но от чего внутри всё сжимается в сладком спазме.

Я двигала рукой быстро, почти отчаянно, не заботясь о том, что могу разбудить соседей скрипом кровати. Перед глазами плыли образы — его лицо, его руки с длинными пальцами, его волосы, упавшие на лоб.

Я представила, как он смотрит на меня — не профессионально, не оценивающе, а так, как мужчина смотрит на женщину, которую хочет. И от этого взгляда внутри меня всё взорвалось — ярко, остро, почти болезненно. Я вскрикнула, зарывшись лицом в подушку, и спустя минуту затихла, тяжело дыша.

В комнате было тихо. Фонарь за окном всё так же рисовал на потолке жёлтые полосы. Сердце постепенно замедлялось. Медленно-медленно возвращался стыд — липкий, горячий, знакомый.

Я перевернулась на спину и уставилась в потолок.

— Я схожу с ума, — произнесла вслух.

Я лежала так долго, глядя в темноту и пытаясь понять, что со мной происходит. Пациентка влюбилась в своего психотерапевта — классика, Фрейд был бы доволен. Но всё было сложнее. Я не просто влюбилась. Я чувствовала его каждой клеткой, каждым нервом даже когда его не было рядом. Я видела его во сне. Знала о нём то, чего не должна была знать. И он знал обо мне то, чего не знал никто. Даже я сама.

Когда за окном начало сереть, я встала, прошла на кухню и поставила чайник. Руки дрожали, но не от паники, а от предвкушения, потому что завтра — то есть уже сегодня — пятница. И в десять утра я снова увижу его.

Я села за стол, обхватила кружку с чаем ладонями и улыбнулась сама себе, устало, безрадостно.

— Ты пропала, Лиса Ветрова, — вынесла я вердикт сама себе. — Окончательно и бесповоротно.

Чай был горячим и горьким. Совсем как правда, которую я пока не готова была принять.

Глава 5. Приглашение

В каждом мире есть те, кто следит из тени. И те, кто решается выйти на свет

Эдриан

Приглашение пришло в четверг вечером — белый конверт без марки, без обратного адреса, только моё имя, выведенное каллиграфическим почерком на плотной бумаге. Ирма положила его на мой стол поверх истории болезни какого-то пациента, и я сразу узнал и бумагу, и почерк. Совет клана пользовался такими конвертами последние лет пятьдесят, потому что Виктор любил традиции, особенно те, что подчёркивали его власть.

Я вскрыл конверт. Внутри — карточка из того же плотного кремового картона: «Совет старейшин Северного клана приглашает Эдриана Морро на внеочередное собрание. Пятница, девятнадцать часов. Особняк на Большой Конюшенной. Присутствие обязательно». Ни подписи, ни печати. Только голая, неприкрытая власть, не нуждающаяся в формальностях.

Я отложил карточку и посмотрел в окно. За стёклами уже темнело — ноябрьский вечер наваливался на город, как одеяло. Где-то там, в лабиринте улиц и каналов, жила своей обычной жизнью Лиса Ветрова. Сегодня утром я снова её принимал и снова едва не сорвался. С каждым сеансом становилось всё труднее удерживать дистанцию. Она пахла всё ярче, всё гуще, и её страх теперь преследовал меня не только во снах, но и наяву. Я ловил его в офисе, на улице, в собственной спальне. Он въелся в мою одежду, в мою кожу, в мои мысли.

А теперь ещё и Совет.

Я знал, что это значит. Совет не собирается по пустякам. Если Виктор вызывает всех старейшин и требует присутствия рядовых членов клана, значит, случилось что-то серьёзное. Или вот-вот случится.

В пятницу я закончил приём на час раньше обычного, отпустил Ирму и поехал на Большую Конюшенную. Особняк Совета — старый, дореволюционной постройки, с лепниной на фасаде и чугунными воротами — стоял в глубине двора, скрытый от посторонних глаз.

Смертные проходили мимо, не замечая его: на доме лежало старое вампирское заклятие, отводящее глаза. Никто из людей не помнил, что находится за этими воротами, и никто не задавал вопросов.

Я толкнул калитку и вошёл во внутренний двор. Фонари уже горели — жёлтые шары света в ноябрьской мгле. Дорожка, выложенная брусчаткой, вела к парадному входу. На ступенях стояли двое молодых вампиров из охраны Совета — новенькие, я их не знал. Они скользнули по мне взглядами, узнали, расступились.

Внутри особняк не изменился за последние сто лет. Та же анфилада, тот же паркет, натёртый до зеркального блеска, те же портреты на стенах — бывшие старейшины, давно ушедшие в небытие или покинувшие город. Тяжёлые шторы на окнах, приглушённый свет канделябров, запах воска и старого дерева. И тишина — та особая, глубокая тишина, какая бывает только в домах, где никто не спит.

Я прошёл через гостиную в малый зал, где обычно проходили собрания. Зал был почти полон — вампиры Северного клана, человек тридцать, сидели на стульях, расставленных полукругом. Кто-то обернулся на мой приход, кто-то кивнул, кто-то сделал вид, что не заметил. Я ни с кем особенно не дружил, за двести лет одиночество становится привычкой, от которой трудно отказаться.

В центре, на возвышении, стояло кресло старейшины — массивное, с высокой спинкой, обитое тёмно-бордовым бархатом. Рядом с ним, чуть позади, расположился Марк. Он стоял, скрестив руки на груди, и улыбался своей неизменной улыбкой — слишком широкой и ровной. Я заметил его сразу, но не подал виду. Марк был из тех вампиров, кто любит играть на публику: молодой, амбициозный, с вечной иронией в голосе и вечным чувством собственного превосходства.

Сам Виктор появился минуту спустя. Он вошёл через боковую дверь — высокий, грузный, в неизменном сером костюме, с серебряными висками и тяжёлым лицом, на котором время оставило больше следов, чем на лицах большинства вампиров.

Говорили, что Виктор был обращён уже в зрелом возрасте — ему было под шестьдесят, когда он переступил черту, — и потому его внешность сохранила печать прожитых лет. Это делало его ещё более внушительным.